Желтые обои. Женландия — страница 53
Тема
при этом унижаем их тем, какое применение находим этим способностям; мы ценим их за культивируемую в обществе добродетель и своим же поведением демонстрируем, как мало эта добродетель для нас значит; мы ценим их, вполне искренне, за возведённые до абсурда материнские обязанности, делающие наших жён покорнейшими из слуг, до конца жизни привязанных к нам за установленное нами вознаграждение, посвящающих всё своё время, за исключением временных функций материнства, удовлетворению наших нужд.
О да, мы ценим их, когда они «на своём месте», а место это – дом, где они выполняют набор функций, столь красноречиво описанных миссис Джозефиной Додж Даскэм Бэкон[26] и отдельно включающих услуги «любовницы». Миссис Д. Д. Д. Бэкон пишет очень доходчиво и хорошо понимает свой предмет – со своей точки зрения. Однако сочетание этих функций – пусть и удобное и полезное с точки зрения хозяйства – не вызывает тех чувств, которые вызывали жительницы Женландии. Этих женщин нужно было любить, глядя на них «снизу вверх», а не наоборот. Они не были питомцами. Не были слугами. Не были робкими, неопытными, слабыми.
Преодолев удар по своему самолюбию (Джефф ничего подобного, как мне кажется, не испытывал, поскольку был прирождённым обожателем, а Терри преодолеть так и не сумел, помешали непоколебимые представления о «положении женщин»), я обнаружил, что любить женщину возвышенной любовью – это поистине прекрасно. Из глубины моего естества поднялось странное чувство, похожее на пробуждение древнего, смутного, доисторического сознания, чувство, что на самом деле они правы и что именно так я и должен себя чувствовать.
Как будто ребёнок возвращается к матери. И я не о матери, которая кутает тебя во фланелевую пижаму и закармливает пончиками – возится с тобой, балует, но совершенно тебя не знает. Скорее, я о том, что ощущал бы маленький ребёнок, долгое время блуждавший в одиночестве. Это было чувство обретённого пристанища, свежести и покоя, защищённости и вместе с тем свободы, любви, которая всегда с тобой, тёплая, как майское солнце, но не жаркая, как печь или пуховое одеяло, – любовь, которая не раздражает и не душит.
Я посмотрел на Элладор, словно увидел её впервые в жизни.
– Если ты не поедешь со мной, я помогу Терри добраться до побережья, а потом вернусь, – сказал я. – Ты можешь спустить мне канат. А если поедешь – о, чудесная, благословенная женщина, – я бы скорее провёл всю жизнь с тобой – вот так, как сейчас, – чем с любой другой женщиной, которую когда-либо встречал, или даже с сотней женщин, чтобы быть с ними на своих условиях. Ты поедешь?
Она была полна решимости поехать со мной, и мы продолжили готовиться к путешествию. Ей хотелось дождаться Чуда Селис, но у Терри такого желания не было. Он всей душой жаждал отсюда выбраться. Говорил, что его тошнит, по-настоящему тошнит от этого вездесущего материнского рая. Должно быть, у него совершенно не был развит тот выступ, который френологи[27] связывают с любовью к потомству.
– Больные, однобокие калеки, – обзывал он их даже тогда, когда мог наблюдать из окна их красивый, полный жизненной силы мир; даже когда Моадин – воплощение мудрости и потаённой мощи – была с ним в комнате, терпеливая и дружелюбная, как будто вовсе не она помогала Алиме связывать ему руки. – Бесполые андрогины, гермафродиты недоразвитые! – с горечью восклицал он.
Это вполне было в духе Элмрота Райта.
Что ж… Терри было тяжело. Он действительно был безумно влюблён в Алиму, сильнее, чем в кого-либо раньше, и их бурные отношения, ссоры и примирения лишь распаляли его страсть. А потом, когда он прибегнул к последнему средству, казавшемуся ему, мужчине определённого склада ума, вполне естественным – завоевать её и заставить полюбить его как господина, – эта сильная, крепкая женщина в ярости восстала и подчинила его самого, призвав на помощь подруг… Неудивительно, что он не находил себе места.
На самом деле я даже не припомню подобного случая ни в истории, ни в литературе. Женщины сводили счёты с жизнью, лишь бы не подчиниться обидчику, или же убивали обидчика, или сбегали, или всё-таки подчинялись, а впоследствии иногда даже неплохо уживались с победителем. Вспоминается история «вероломного Секста», который «застал Лукрецию за прядением шерсти при свете полуночной лампы»[28]. Насколько я помню, он сказал ей, что если она не покорится, он убьет её, а потом прикончит одного из рабов и положит их тела рядом, а мужу её скажет, что застал их вместе. Довольно слабый приём, как по мне. Что бы он сказал, если бы Луций Коллатин поинтересовался, как он оказался в спальне его жены, якобы проверяя её добродетель? Но суть в том, что Лукреция подчинилась, а Алима – нет.
– Она меня ударила! – признался озлобленный пленник: уж очень ему хотелось выговориться. – От боли я, конечно, согнулся пополам, а она запрыгнула на меня и во весь голос стала звать эту старую мегеру ( Моадин не могла его слышать ), и они меня в два счёта связали. Кажется, Алима и одна бы справилась, – добавил он с невольным восхищением. – Она сильна, как лошадь. И, конечно, мужчина ничего не может сделать, когда его вот так бьют. Если бы у неё была хоть капля порядочности…
Я усмехнулся, и даже Терри кисло улыбнулся. На разумные доводы он не реагировал, но осознавал, что подобного рода нападение несколько меняет правила порядочности.
– Я бы год жизни отдал, чтобы побыть с ней наедине, – медленно сказал он, сжав кулаки так, что костяшки пальцев побелели.
Но его желанию не суждено было сбыться. Алима уехала из этой части страны высоко в горы, на склоны хвойных лесов, и осталась там. Он отчаянно хотел повидаться с ней перед отъездом, но она возвращаться не стала, а он был ограничен в передвижениях. Женщины следили за ним с сосредоточенностью рысей. (Интересно, рыси следят лучше, чем стерегущие мышей кошки?)
А нам нужно было привести в порядок биплан и убедиться, что в нём достаточно топлива, хоть Терри и утверждал, что нужно лишь запустить двигатель, а там уж мы спокойно спланируем вниз, к озеру. Конечно, мы бы с радостью отправились уже через неделю, но по всей стране был большой переполох в связи с отъездом Элладор. С ней беседовали ведущие специалисты по этике – мудрые женщины со спокойным взглядом, а также лучшие педагоги. Повсюду царило оживление, все были глубоко взволнованы.
Наши рассказы об остальном мире внушили им чувство изолированности и удалённости их страны, этого крошечного, далёкого уголка, забытого и незаметного в семье других народов. Им очень понравилось
Перейти
на страницу