Желтые обои. Женландия — страница 52
Тема
воплощение взаимной любви.
Мои слова произвели на неё впечатление. Она затрепетала в моих объятиях, когда я притянул её к себе и принялся жадно целовать. Но потом она посмотрела на меня, и это был хорошо знакомый мне взгляд – отстранённый и ясный, словно она была далеко отсюда, хотя её прекрасное тело было прижато к моему. Казалось, она стоит где-то на снежной вершине, разглядывая меня с большого расстояния.
– Я очень хорошо это чувствую, – сказала она. – И я сопереживаю твоим чувствам, которые, несомненно, по-прежнему сильнее моих. Но то, что чувствую я, и даже то, что чувствуешь ты, мой дорогой, не убеждает меня, что это правильно. И пока я не буду уверена в этом, я, конечно, не смогу ответить тебе тем, чего ты от меня ждёшь.
В такие моменты Элладор всегда напоминала мне Эпиктета[25]. «Я заточу тебя в темницу!» – сказал его хозяин. «То есть моё тело», – спокойно ответил Эпиктет. «Я отрублю тебе голову!» – сказал его хозяин. «Разве я говорил, что мою голову нельзя отрубить?» – Непростым человеком был этот Эпиктет.
Как называется это диво, когда женщина, которую ты уже держишь в объятиях, вдруг отстраняется и постепенно исчезает, а тебе остаётся лишь нечто далёкое и неприступное, как отвесная скала?
– Будь со мной терпелив, дорогой, – ласково попросила она. – Я знаю, тебе нелегко. И я начинаю понимать – в некотором смысле, – почему Терри опустился до преступления.
– Ну перестань, это довольно суровое слово для его проступка. В конце концов, Алима была его женой, – сказал я, ощутив внезапный прилив сочувствия к бедняге Терри. Для мужчины его темперамента и привычек ситуация, должно быть, и вправду была невыносимая.
Но Элладор, несмотря на свой обширный кругозор и воспитанное религией всеохватное сочувствие, не могла оправдать подобную, по её мнению, кощунственную жестокость.
А мне было трудно ей объяснить, что мы трое в своих постоянных беседах и лекциях о большом мире естественным образом избегали упоминать о его неприглядных сторонах – не столько из желания ввести их в заблуждение, сколько из стремления на фоне красоты и благополучия этого края показать нашу цивилизацию в наилучшем свете. К тому же было очевидно, что некоторые вещи, казавшиеся нам правильными или как минимум неизбежными, вызовут у них отвращение, и потому мы старались их не касаться. Кроме того, в жизни нашего мира имелось много привычных нам явлений, которые мы попросту не считали особенными или заслуживающими упоминания. И наконец, в отдельных вопросах эти женщины были исключительно наивны, так что даже если мы и пытались их обсуждать, это не производило на них никакого впечатления.
Я так подробно рассказываю об этом, чтобы объяснить, какое неожиданно сильное впечатление наша цивилизация произвела на Элладор, когда она там оказалась.
Она просила меня проявить терпение, и я был терпелив. Понимаете, я так её любил, что, даже несмотря на твёрдо установленные ею ограничения, я чувствовал себя на седьмом небе от счастья. Мы были влюблены, и одно это приносило нам огромную радость.
Не стоит думать, что наши девушки полностью отказались от того, что они называли Великой новой надеждой, – двустороннего продолжения рода. Ради этого они согласились выйти за нас замуж, пускай брак и стал во многом уступкой нашим предубеждениям, нежели их собственным. Сам же процесс был для них священен, и они намеревались сохранить его таковым.
Но пока одна лишь Селис – её голубые глаза искрились от счастливых слёз, а ликующее сердце переполняло счастье исполнить высшее женское предназначение – могла с невыразимой радостью и гордостью объявить, что станет матерью. Они назвали это «новым материнством», и благая весть разнеслась по всей стране. Не было такого уголка, где Селис не оказали бы радушный приём, окружив всевозможными почестями и вниманием. Почти с таким же тихим благоговением, с каким две тысячи лет назад женщины, чьи ряды стремительно редели, наблюдали чудо девственного зачатия, нынешние обитательницы Женландии замерли в почтительном и восторженном ожидании нового чуда брачного союза.
В этой стране священны были все матери. На протяжении многих веков материнство инициировалось горячей и чистой любовью, страстной жаждой, Высшим желанием, всепоглощающей потребностью иметь ребёнка. Любые их помыслы, связанные с процессом материнства, – простые и вместе с тем священные, – были открыты всему миру. Каждая женщина ставила материнство не просто выше других обязанностей, а превыше всего – так, словно других функций и не существовало вовсе. Вся их безграничная взаимная любовь, все тонкие связи, от дружбы до взаимного служения, непрестанное стремление к прогрессу и улучшениям, преданная и глубокая религиозность – все их чувства и действия направлялись этой Великой движущей силой, протекавшей через них Рекой жизни, воплощавшей в них сам Дух Божий.
Я узнавал об этом всё больше и больше – из книг и разговоров, особенно с Элладор. Сначала, совсем недолго, она даже завидовала Селис, а потом раз и навсегда отбросила эту мысль.
– Ну и хорошо, – сказала она мне. – Так даже лучше, что со мной этого пока не случилось – то есть с нами, конечно. Ведь если я отправлюсь с тобой, нас, как ты говоришь, могут поджидать «приключения на море и на суше» ( так оно и случилось ), а для ребёнка это будет рискованно. Так что пытаться мы больше не будем, правда, дорогой? Пока не окажемся в полной безопасности.
Мне как любящему мужу было тяжело это слышать.
– Разве что, – продолжила она, – если ребёнок всё-таки родится, ты оставишь меня здесь. Ты сможешь вернуться к себе, а я буду с ребёнком.
Потаённый первобытный холодок мужской ревности – даже к собственному потомству – разлился у меня в груди.
– Всем детям мира я бы предпочёл тебя, Элладор. Я бы предпочёл жизнь с тобой – на твоих условиях, – чем вовсе без тебя.
Глупые, должно быть, это были слова. Конечно, я предпочёл бы её! Ведь если Элладор не будет рядом, я буду желать её всю, но не получу ничего. А если она поедет со мной, пусть даже как сестра, только гораздо ближе и роднее, я буду обладать ею целиком, за исключением одного аспекта. Я уже начал понимать, что дружба Элладор, её товарищеская поддержка, её сестринская привязанность и абсолютно искренняя любовь – ничуть не менее глубокая из-за единственного исключения – вполне достаточное основание для нашего счастливого будущего.
Невозможно описать, что она для меня значила. Мы говорим о женщинах красивые слова, но в глубине души знаем, что в большинстве своём они скованы ограничениями. Мы ценим их за функциональные способности и
Перейти
на страницу