Немного о чудовищах — страница 28
Тема
колдовстве, и не к кому мне идти, когда потухает свет, и когти, острее льда, касаются позвонков.
«Алира», – шепчу, тогда становится мне легко, как будто сестра моя – спасительный мой огонь, в безжалостных снах маяк, – протягивает ладонь, уводит меня из тьмы, хранит ото всех мой сон – от острых когтей зимы, от чудища из лесов.
Пусть все мне твердят: «Забудь, мертва она, хладный труп!»
Я помню мою сестру, и ночью мне светел путь.
СЧИТАЛОЧКА
Вышел месяц из тумана, обнажив для жатвы серп,
Я не жду небесной манны, я привыкла жить как все,
Чтоб работа, тёплый офис, дома – интернет и чай.
Я в самообмане профи: я не слышу, как стучат
Мне в окно седые феи и про волшебство поют,
Я старательно не верю в то, что рушит жизнь мою.
Ставлю песню на повтор,
Утыкаюсь в монитор.
Вышел месяц на охоту в час безумия и чар,
Тени шепчут «кто ты? кто ты?», ластятся к рукам, урча,
Мир качается, двоится, жизнь меняет смысл и цель:
Будто новые страницы обнаружились в конце
Книги, что была однажды мной зачитана до дыр.
Разгоревшаяся жажда странствий – значит, жди беды:
Открывающихся тайн,
Больно ранящих, как сталь.
Шышел-мышел-месяц-вышел, мне указывает путь,
Я за ним шагну на крышу, я за ним нырну в толпу.
Шанс – седьмой/десятый/сотый – не увидит лишь мертвец,
Месяц спрашивает «кто ты?» и зовёт искать ответ.
Тайна, как соблазн, близка —
Я иду себя искать.
ПИСЬМО В ИЗУМРУДНЫЙ ГОРОД
Ну здравствуй, малютка Элли! Я тут услышал:
Ты стала сильнейшей феей в стране волшебной!
Об этом сто раз рассказывал я мальчишкам,
Они же меня едва не забили щебнем,
Теперь я для них изгой, постоянно лишний —
Раз верую в сказки – значит, совсем ущербный.
Тебе-то живётся легче и веселее:
Друзья, приключенья, а не работа в поле.
У нас как всегда – разрушено полселенья,
А кто не сбежал, теперь безнадёжно болен.
Я часто скучаю, особенно остро – летом,
Я верю, что ты вернёшься. А как иначе?
Но стоит мне только заговорить об этом —
Отец твой рычит, а мать твоя горько плачет,
Как будто похоронили, но не сумели
Смириться с потерей и выбросить свечи, ладан.
Нет, всё хорошо. И время всё в кучу смелет,
Не будет Канзас казаться преддверьем ада,
Но где б ни была ты, среди мертвецов ли, фей ли,
Однажды меня забери за собою,
ладно?
ПРАВДИВАЯ ИСТОРИЯ КРАСНОЙ ШАПОЧКИ
«Будь осторожна, – взрослые говорят, —
Знаешь сама, что несколько лет подряд
В нашем лесу пропадают бесследно люди.
Ночью из дома не выходи зазря —
Мало ли кто таиться за дверью будет».
«Будь осторожна, – шепчет седая мать, —
Если исчезнешь, я же сойду с ума!
Что тебя в лес несёт снова на ночь глядя?!»
Ждут за порогом ветер, луна и тьма,
Я выхожу в карминном своём наряде.
Я выхожу в пустынный и тихий лес,
Ворон кричит мне: «Не подходи! Не лезь!»
Плащ мой цепляют сухие кривые ветки.
Ветер в лицо, и пыль стоит до небес,
В самой чащобе домик скрывая ветхий.
Помню по-прежнему самый короткий путь,
Где на стволах белеют следы от пуль,
Где слышнее становится каждый шорох.
Бешено, бешено, бешено бьётся пульс,
Кажется монстром куст или листьев ворох.
Я прохожу, где не может другой пройти,
Волки бегут и прячутся позади —
Ждут, когда же получат свои объедки.
Я же лелею зверя в своей груди,
Мясом кормлю, выпускаю его из клетки.
Зверь вырывается, смотрит на тёмный лес,
Люди не ходят больше в его земле,
Был тут охотник, опасен и подготовлен.
Знаю одна, где спрятан его скелет.
На красном плаще абсолютно не видно крови.
ТРИ СЕСТРИЦЫ
Три сестрицы под окном
Пряли поздно вечерком.
А. С. Пушкин
Мойры – древнегреческие богини судьбы: Клото, прядущая нить жизни, Лахезис, определяющая длину нити, и Атропос, перерезающая нить.
Холод зимний стучится в двери обезумевшим диким зверем, и окутала тихий терем вьюжной сетью карга-метель. Три сестрицы прядут при свечке, коротают унылый вечер, разговор, как всегда, о вечном – о потерянных в темноте.
Молвит первая: «Он прекрасен и, наверное, царь иль князь он, тонкий, стройный, как будто ясень, будет наш запоздалый гость. Я судьбу ему тку попроще, чтоб впотьмах не бродил на ощупь», – нить вплетает, никто не ропщет, тишина – словно в горле кость.
И тогда говорит вторая: «Он шагает сейчас по краю между адом земным и раем, словно нет для него дорог. Я веду его прямо в терем, я пред ним распахну все двери», – пядь за пядью всю нить размерив, для него подбирает рок.
Третья слушает тихо, молча, только щурит глаза по-волчьи, знает: тот, кто блуждает ночью, не зайдёт уже к ним на чай. Был бы выбор у ней, так чтобы царь любовь отыскал до гроба, но… такая зима, сугробы… и сейчас догорит свеча.
Третья щурится и вздыхает: что поделать – судьба плохая, и её бесполезно хаять, путеводные жечь огни. То не первый раз, не последний, меж людьми и судьбой посредник поправляет льняной передник
и бестрепетно
режет
нить.
СЕКУНДА ДО
Стрелки застыли на без пяти, заново круг не рискнув начать. Медленно, с треском летит в утиль первая сломанная печать, и появляется всадник бел (лучше бы всадник без головы).
Я отправляю письмо тебе, в нём только фраза «Иду на Вы», адрес, конечно же, Неверлэнд, но и туда долетит письмо; это подсказка и аргумент, чтобы меня отыскать ты смог к часу, когда придёт всадник рыж, в землю вторую печать втоптав.
Градом ложится на скаты крыш рой разрывных стальнокрылых птах, мир балансирует на краю (да и понятия «мира» нет). Не убегай: и восток, и юг скоро в кровавом сгорят огне, и континенты, легко дробясь, за Атлантидой уйдут на дно. Только раз верю ещё в тебя – выживем оба, без всяких «но», даже когда Бог сорвёт печать третью, четвёртую – вслед за ней.
Слышишь тяжёлый шаг палача – гулкую дробь четырёх коней? Встанешь со мною к плечу плечом? Времени мало, скорей решай! Будет пронзительно, горячо, горько до дрожи, но будет шанс выжить пророкам любым назло, сдав на «отлично» экзамен Жизнь. Нас проверяют сейчас на слом – мол, что ты сто́ишь? Ну, докажи!
Стрелка улиткой ползёт вперёд, свой посекундный отсчёт начав.
Стало неважным, что ты обрёл, – пятая, видишь, горит печать? Души беснуются взаперти, в клетке из рёбер, в границах тел.
Счёт начинается от пяти
Перейти
на страницу