Немного о чудовищах — страница 27
Тема
сухие листья под окна ветер принёс комком, как будто ворох ненужных писем от тех, с кем вряд ли я был знаком. Иду по улицам мимо зданий, мой саундтрек – это рёв машин. Я вижу признаки увяданья: они гнездятся внутри души, как будто горькое, злое семя, чей плод – банальность и суета, и люди строят пустые семьи, не понимая, что здесь не так. Зима, последняя из возможных, прохладно дышит в затылок мне, и обжигает морозом кожу от пепла серый колючий снег. Здесь воздух жжёт мне глаза и горло, железа столько же, что дышать почти что подвиг. Голодный город спокойно, хищно ждёт новый шаг.
Моя родня из холмов и песен давно покинула этот мир – он стал им скучен, не интересен, мол, здесь банальность и тлен, и плесень… На деле, жутко им жить с людьми, где их не любят, где в них не верят, где скепсис их колдовства сильней. Народ ушёл и захлопнул двери.
Они уйти предложили мне. Мол, брат по духу и брат по крови, забудь и жизнь, и друзей, семью, отбрось банальность, стань с нами вровень, ты с нами вечно пребудешь юн, ты с нами будешь кружиться в танцах, из лунной чаши пить звёздный свет, по всем мирам, словно дух, скитаться, искать забвения в колдовстве. Твой брат-подменыш из смертной плоти тебя заменит среди людей – в тоскливом холоде подворотен, где ночь длиннее, чем чёрный день. Он не из нас, он чужой по сути, так пусть вернётся в свой скучный быт – нам дела нет до его судьбы, он будет нами легко забыт, а образ станет далёк и смутен.
Но я не слушал их злые речи: зачем мне песни и колдовство, зачем в унынии тратить вечность вдали от мира, прокляв его?! Пусть «мой» народ проливает слёзы и копит жгучий, холодный яд, а у меня есть моя семья.
Я возвращаюсь сегодня поздно, в карманах – пара зелёных яблок для гордой, смертной моей сестры. За сон спокойный братишки я бы к Самайну все потушил костры. Пусть будет сон их глубок и сладок, и чары им не разрушат жизнь – я зажигаю у окон ладан, я прогоняю прочь миражи. Но это глупо и бесполезно – я сам притягиваю беду: дымится рядом со мной железо и вьётся чей-то недобрый дух, и холод, холод со мною рядом и чьи-то странные голоса. Когда жизнь станет подобна аду – я буду в этом виновен сам.
Я знаю – должен уйти скорее и за собою стереть пути.
Но кто сестрёнку тогда согреет
И брата кто тогда защитит?
ОКТЯБРЬ
Это октябрь. Время горчащих вин,
Время сказаний об одиноких фэйри.
Время, когда не верится в эпик вин,
Но забываешь вчистую об эпик фэйле.
Время, когда не верить в легенды – грех,
Ну а во что же верить, на самом деле?
Время, когда желанней сгореть в костре,
Чем оставаться в чёрством неловком теле.
Время, когда надеешься – заберут
Дикой Охотой, а не промчатся мимо,
Ведь просыпаться осенью поутру
И ощущать себя, как оживший труп,
Невыносимо.
ПИСЬМА
Иггдрасиль, как слёзы, теряет листья, я бегу по следу тропою лисьей, у меня у сердца хранятся письма, адресованные не мне. Я храню и бережно разношу их, может, кто отыщет любовь большую или клад, из пёрышек и чешуек, или пару горстей монет.
Я не знаю, кто и зачем их пишет, запускает их журавлями с крыши, чтоб они взлетали как можно выше, где рождается первый снег. Я ловлю их, к небу подняв ладони, становлюсь спокойнее и бездонней, и чужие письма ночами гонят к адресатам своим во сне.
Я бегу сквозь тень, леденящий ужас, и тропа становится хуже, уже, я шепчу себе, умоляю «Ну же! Мне ведь только бы добежать!». За спиною кто-то скулит и воет, это те, кто раньше несли с собою эти письма. Я бы сдалась без боя, чтоб пополнить кошмаров рать.
Но у сердца жжётся, кипит, трепещет, я несу в себе колдовские вещи, что спасут кого-то; и станет легче прорываться сквозь этот гул. Так что пусть мне больно и страшно тоже, от чужого воя мороз по коже – я не жду, что кто-нибудь мне поможет:
Я должна, значит, я смогу.
XVII. ЗВЕЗДА
Есть правила для живых, чтоб не накликать беду: не рвать цветы сон-травы, не спиливать старый дуб, не звать чужаков во сне, скрывать свои имена. Но правило есть верней: о мёртвых не вспоминать.
Алира – огонь в ночи – сестру мою нарекли. И солнечные лучи, касаясь костей земли, сияли бледней в сто крат, чем пламя в её глазах. Была такова сестра – что мне про неё сказать? Как мне оправдать её, хотя бы перед собой? То жгучая, словно йод, то горькая, словно боль, то светлая, как печаль, бродила она в холмах, на хрупких её плечах клубочком свернулась тьма. Сестра моя – волчий сон – могла не бояться тьмы и в чаще глухих лесов, и в долгую ночь зимы: за нею вслед шёл огонь, укрыв её, как крылом, и каждый, кто нищ и гол, мог греться её теплом.
Да только кому нужны подобные чудеса? Ей прочили роль жены, свой домик и тихий сад и парочку дочерей, красой непременно в мать.
Вот только судьбы черней не сыщешь; не жизнь – тюрьма. Сестра моя – лунный свет – пыталась себя смирить, но те, кто с огнём в родстве, мятежно, как он, горит и ради своей любви не могут себя сломать – исчезнут, как ни зови, забудут отца и мать, уйдут в тишину, в холмы на той стороне реки, где камень росой омыт, их примут – любых, таких, какие, по сути, есть, их встретят – вином, венцом, и больше ни страх, ни лесть им не омрачит лицо.
Сестра моя – жар огня – покинула нас в Самайн и скрылась в густых тенях. Мы знали: ушла сама, не слушая песен Ши, не видя чужих огней. «Мертва», – честный люд решил и не вспоминал о ней: раз вспомнил – беду навлёк, забудь же о ней скорей!
Но солнечный свет поблёк и больше огонь не грел.
Есть правила для живых, но разве они верны? Я слышу звон тетивы, я вижу дурные сны в холодный и волчий час, когда торжествует тьма, из-за моего плеча тень смотрит, сводя с ума. Спасения не найти ни в песнях, ни в
Перейти
на страницу