Наша погибель — страница 85
Тема
мастерства и представляла себя эксцентричной старухой, загадочной и элегантно одетой. Фредди помог перетащить в дом мои коробки из фургона, который он то ли взял в аренду, то ли угнал, кто его знает. Управившись с этим, мы, взмокшие от пота, уселись на полу в кухне с бутылкой вина.
– Вполне приличный старый дом, – одобрительно сказал Фредди. – Что ты собираешься с ним делать, Изабель?
– Думаю наполнить его семьей, – как можно беззаботнее ответила я. – Завести детей, прислугу.
– И любовника заодно, – подхватил Фредди.
Только он один из всех живущих на земле мог так пошутить и при этом заставить меня улыбнуться.
– Да, можно даже парочку.
– Ох, Изабель!
Он прижимал меня к груди и плакал, плакал, и от этого плача душа моя выворачивалась наизнанку.
Я думала, что сумею начать все с чистого листа, обосновавшись в Кембридже, в доме, где я сама себе хозяйка и каждая комната принадлежит лишь мне одной. Но Эдвард переселился сюда вслед за мной. Я часто думала о нем, особенно по вечерам, которые мы обычно проводили вместе: он готовил, я бездельничала и мы обменивались друг с другом новостями за минувший день. Случалось, что я разговаривала с ним, не вслух, а мысленно, и всегда о чем-нибудь глупом и обыденном: «Как ты думаешь, кто это звонит мне на ночь глядя?», «Тебе наверняка понравится эта серия» – или что-нибудь еще в таком духе. Я держалась молодцом, прилежно писала и посещала почти все мероприятия, на которые меня приглашали, но временами одиночество изматывало, и я могла думать лишь о том, что потеряла, скорчившись от боли утраты.
За эти годы мы с Эдвардом виделись всего дважды. Мы вместе наблюдали, как Нина получала диплом Имперского колледжа Лондона. Встретились в баре Альберт-холла, окруженные счастливыми родителями выпускников. Эдвард пришел раньше времени. Я не видела его четыре года. Удивительное дело: почти невозможно предсказать, каким станет человек через много лет, но, когда срок приходит, все оказывается таким очевидным. Вот, пожалуйста, пятидесятилетний Эдвард: ну конечно же он такой, как и следовало ожидать. Внешность, общая для всех пожилых состоятельных мужчин, хороший костюм и умный взгляд – все это нетрудно было спутать с солидностью.
Он кивнул на джин с тоником, стоявший на стойке бара:
– Твое здоровье!
Когда назвали имя Нины, я коснулась руки Эдварда. Мы встали и неистово захлопали. Я думала, что он просто не хочет смотреть на меня, но потом, когда мы сели обратно в кресла, заметила в его глазах слезы.
– Прости, – сказал он, выходя из зала, и покачал головой. – О господи!
Нина ужинала с бабушкой, как мы и рассчитывали, а день выдался солнечным.
– Отметим? – предложил Эдвард.
Должна признать, солидности в нем оказалось не так уж и много. Мы сидели на ступеньках мемориала принца Альберта, подставив лица солнцу, ели сэндвичи и запивали их шампанским из пластиковых стаканчиков.
– Правда же, Нина – лучшее, чего мы добились в жизни? – спросил Эдвард.
Мы обменялись непринужденными улыбками, не означающими ничего, кроме только что сказанного.
– Да, – согласилась я.
– Ты хотя бы поблагодарила Этту?
– Нет. По крайней мере, не напрямую.
– Мы должны это сделать, – заявил он.
Но день прошел, и мы больше не говорили о ней, как будто такой разговор мог разрушить простое счастье того дня, и я вспомнила о словах Эдварда лишь тогда, когда Этта лежала при смерти и было уже бесконечно поздно.
Этта умерла за два года до того, как тебя поймали, Найджел. Рак печени: здесь ты был ни при чем. Алисия устроила ей ложе из шезлонга, где Этта засыпала и просыпалась под фотографиями их семейной жизни: свадьба, отпуск в Новой Зеландии, пикник под лучами пробивающегося сквозь туман городского солнца, племянники и племянницы, которых я научилась различать. Я навещала ее там, и с каждым посещением она словно бы усыхала и делалась все меньше. Когда Этта уже больше не могла лежать в шезлонге, ее перевезли в хоспис. Я целую неделю ходила туда каждый день, понимая, что таких визитов осталось немного, приносила с собой свои любимые детективы и часами читала их вслух. У меня появилось ощущение, что Этта не желает умирать на середине романа, не узнав, что случится дальше. Однажды Алисия вернулась, когда мы только начали новую главу, и я уже заложила страницу закладкой, но она покачала головой:
– Нет. Дочитай.
Тогда Алисия впервые обратилась ко мне за долгие месяцы болезни Этты, и я восприняла ее слова как своего рода прощение.
В хосписе Этта бо́льшую часть времени спала. На моей памяти она проснулась лишь один раз. По окну стучал дождь. За ручейками воды темнел сад. Микаэль Блумквист спустился в подвал, а Лисбет Саландер была уже на подходе[19]. Я встала, чтобы включить свет, и тут Этта открыла глаза.
– Привет, – с улыбкой сказала я.
– Мы не поймали его, – проговорила она и задрожала. – Я не сдержала свое слово.
– Ты ничего никому не обещала, – ответила я. – Не волнуйся. Этта, ты слышишь меня? Этта, все в порядке.
Но она вдруг забилась в жутких конвульсиях. Я позвала медсестру и вскоре вышла из палаты. В этой комнате продолжали думать о тебе, Найджел. В этой – особенно. Ты был нигде, а потому везде и всегда. Просыпаясь, Этта не могла думать о том хорошем, что было в ее жизни, о женщине, которая ее любила, о маленьких ручках, тянущихся к ее фуражке. Она думала о тебе.
На парковке я села за руль и заплакала. Больше я не приходила к Этте, и через два дня она умерла.
Похороны состоялись в четверг. Там не было траурных одежд. Я и сама пришла в коротком зеленом платье с юбкой из перьев. В церкви я Эдварда не заметила, а увидела его лишь по дороге к могиле. Прошло три года с тех пор, как Нина получила диплом. Эдвард надел синий костюм и розовый галстук. Больше всего на свете мне хотелось объяснить Этте, как он ненавидит дресс-код.
Эдвард шел впереди меня. Отец Этты, которому было уже под сотню лет, с трудом передвигал ходунки по траве. Поравнявшись с ним, Эдвард одной рукой взял его ходунки, а второй подхватил старика под локоть и перенес через грязь. Дети в нарядных платьях стояли, взявшись за руки. Алисия закрыла лицо руками. Деревья были уже почти голые. Рыдания застыли у меня в горле. В тот день мне казалось, что бо́льшую часть жизни я провела в попытках не расплакаться. Это было так глупо, что все мы стояли, благовоспитанно наблюдая за тем, как комья земли падают на крышку гроба. На самом деле
Перейти
на страницу