Наша погибель — страница 85

Тема

мастерства и представляла себя эксцентричной старухой, загадочной и элегантно одетой. Фредди помог перетащить в дом мои коробки из фургона, который он то ли взял в аренду, то ли угнал, кто его знает. Управившись с этим, мы, взмокшие от пота, уселись на полу в кухне с бутылкой вина.

– Вполне приличный старый дом, – одобрительно сказал Фредди. – Что ты собираешься с ним делать, Изабель?

– Думаю наполнить его семьей, – как можно беззаботнее ответила я. – Завести детей, прислугу.

– И любовника заодно, – подхватил Фредди.

Только он один из всех живущих на земле мог так пошутить и при этом заставить меня улыбнуться.

– Да, можно даже парочку.

– Ох, Изабель!

Он прижимал меня к груди и плакал, плакал, и от этого плача душа моя выворачивалась наизнанку.

Я думала, что сумею начать все с чистого листа, обосновавшись в Кембридже, в доме, где я сама себе хозяйка и каждая комната принадлежит лишь мне одной. Но Эдвард переселился сюда вслед за мной. Я часто думала о нем, особенно по вечерам, которые мы обычно проводили вместе: он готовил, я бездельничала и мы обменивались друг с другом новостями за минувший день. Случалось, что я разговаривала с ним, не вслух, а мысленно, и всегда о чем-нибудь глупом и обыденном: «Как ты думаешь, кто это звонит мне на ночь глядя?», «Тебе наверняка понравится эта серия» – или что-нибудь еще в таком духе. Я держалась молодцом, прилежно писала и посещала почти все мероприятия, на которые меня приглашали, но временами одиночество изматывало, и я могла думать лишь о том, что потеряла, скорчившись от боли утраты.

За эти годы мы с Эдвардом виделись всего дважды. Мы вместе наблюдали, как Нина получала диплом Имперского колледжа Лондона. Встретились в баре Альберт-холла, окруженные счастливыми родителями выпускников. Эдвард пришел раньше времени. Я не видела его четыре года. Удивительное дело: почти невозможно предсказать, каким станет человек через много лет, но, когда срок приходит, все оказывается таким очевидным. Вот, пожалуйста, пятидесятилетний Эдвард: ну конечно же он такой, как и следовало ожидать. Внешность, общая для всех пожилых состоятельных мужчин, хороший костюм и умный взгляд – все это нетрудно было спутать с солидностью.

Он кивнул на джин с тоником, стоявший на стойке бара:

– Твое здоровье!

Когда назвали имя Нины, я коснулась руки Эдварда. Мы встали и неистово захлопали. Я думала, что он просто не хочет смотреть на меня, но потом, когда мы сели обратно в кресла, заметила в его глазах слезы.

– Прости, – сказал он, выходя из зала, и покачал головой. – О господи!

Нина ужинала с бабушкой, как мы и рассчитывали, а день выдался солнечным.

– Отметим? – предложил Эдвард.

Должна признать, солидности в нем оказалось не так уж и много. Мы сидели на ступеньках мемориала принца Альберта, подставив лица солнцу, ели сэндвичи и запивали их шампанским из пластиковых стаканчиков.

– Правда же, Нина – лучшее, чего мы добились в жизни? – спросил Эдвард.

Мы обменялись непринужденными улыбками, не означающими ничего, кроме только что сказанного.

– Да, – согласилась я.

– Ты хотя бы поблагодарила Этту?

– Нет. По крайней мере, не напрямую.

– Мы должны это сделать, – заявил он.

Но день прошел, и мы больше не говорили о ней, как будто такой разговор мог разрушить простое счастье того дня, и я вспомнила о словах Эдварда лишь тогда, когда Этта лежала при смерти и было уже бесконечно поздно.

Этта умерла за два года до того, как тебя поймали, Найджел. Рак печени: здесь ты был ни при чем. Алисия устроила ей ложе из шезлонга, где Этта засыпала и просыпалась под фотографиями их семейной жизни: свадьба, отпуск в Новой Зеландии, пикник под лучами пробивающегося сквозь туман городского солнца, племянники и племянницы, которых я научилась различать. Я навещала ее там, и с каждым посещением она словно бы усыхала и делалась все меньше. Когда Этта уже больше не могла лежать в шезлонге, ее перевезли в хоспис. Я целую неделю ходила туда каждый день, понимая, что таких визитов осталось немного, приносила с собой свои любимые детективы и часами читала их вслух. У меня появилось ощущение, что Этта не желает умирать на середине романа, не узнав, что случится дальше. Однажды Алисия вернулась, когда мы только начали новую главу, и я уже заложила страницу закладкой, но она покачала головой:

– Нет. Дочитай.

Тогда Алисия впервые обратилась ко мне за долгие месяцы болезни Этты, и я восприняла ее слова как своего рода прощение.

В хосписе Этта бо́льшую часть времени спала. На моей памяти она проснулась лишь один раз. По окну стучал дождь. За ручейками воды темнел сад. Микаэль Блумквист спустился в подвал, а Лисбет Саландер была уже на подходе[19]. Я встала, чтобы включить свет, и тут Этта открыла глаза.

– Привет, – с улыбкой сказала я.

– Мы не поймали его, – проговорила она и задрожала. – Я не сдержала свое слово.

– Ты ничего никому не обещала, – ответила я. – Не волнуйся. Этта, ты слышишь меня? Этта, все в порядке.

Но она вдруг забилась в жутких конвульсиях. Я позвала медсестру и вскоре вышла из палаты. В этой комнате продолжали думать о тебе, Найджел. В этой – особенно. Ты был нигде, а потому везде и всегда. Просыпаясь, Этта не могла думать о том хорошем, что было в ее жизни, о женщине, которая ее любила, о маленьких ручках, тянущихся к ее фуражке. Она думала о тебе.

На парковке я села за руль и заплакала. Больше я не приходила к Этте, и через два дня она умерла.

Похороны состоялись в четверг. Там не было траурных одежд. Я и сама пришла в коротком зеленом платье с юбкой из перьев. В церкви я Эдварда не заметила, а увидела его лишь по дороге к могиле. Прошло три года с тех пор, как Нина получила диплом. Эдвард надел синий костюм и розовый галстук. Больше всего на свете мне хотелось объяснить Этте, как он ненавидит дресс-код.

Эдвард шел впереди меня. Отец Этты, которому было уже под сотню лет, с трудом передвигал ходунки по траве. Поравнявшись с ним, Эдвард одной рукой взял его ходунки, а второй подхватил старика под локоть и перенес через грязь. Дети в нарядных платьях стояли, взявшись за руки. Алисия закрыла лицо руками. Деревья были уже почти голые. Рыдания застыли у меня в горле. В тот день мне казалось, что бо́льшую часть жизни я провела в попытках не расплакаться. Это было так глупо, что все мы стояли, благовоспитанно наблюдая за тем, как комья земли падают на крышку гроба. На самом деле

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *