Наша погибель — страница 86
Тема
мы должны были прийти в ярость и отправиться на поиски тебя, Найджел.
Эдвард, стоявший напротив, с другой стороны могилы, заметил меня. Однако он не помахал мне рукой и не подошел, я тоже. Мы просто стояли и смотрели друг на друга.
На поминках я слила ром из двух стаканов в один и осталась на кухне. Дядя Этты возился в саду с тентом. Планировалось барбекю, но пошел дождь. На всех горизонтальных поверхностях стояли тарелки из фольги. Пухлые детские пальчики потянули меня за перья на юбке.
– Мне нравится твое платье, – сказала маленькая племянница Этты. – Оно похоже на павлина.
– Я тоже так думаю, – ответила я.
Ром я терпеть не могла. Кое-как допила и теперь гадала, куда поставить стакан.
– Представляешь, оказывается, есть бабочка, которая называется павлиний глаз, – обратилась я к малышке. – Очень красивая.
И тем самым еще раз доказала, что совершенно не подготовлена для разговоров с детьми.
– Это все знают, – небрежно бросила девочка и убежала.
За окном кухни Эдвард нашел место для барбекю и помогал разжечь костер. Он снял пиджак и закатал по локоть рукава рубашки.
Когда еда закончилась, а все или напились, или уже ушли, одна из кузин Этты встала на стул в гостиной.
– Посвящается памяти нашей Этты, которая не пошла по стопам своей знаменитой тезки Этты Джеймс[20], – объявила она.
– Да уж, пела она всегда паршиво, – признала Алисия.
Дети взвыли от хохота и тут же зашикали друг на друга, а кузина усопшей начала петь. Это была песня «I Got You Babe», только исполненная медленно, задумчиво и печально. Я, конечно, поискала глазами Эдварда, но не заметила его нигде и тут же почувствовала, что он стоит у меня за спиной, пахнущий мокрой одеждой и дымом. Я незаметно дотронулась до его хлопковой рубашки.
А потом кто-то завел «Stand by Me». Мне не хотелось, чтобы и меня тоже попросили спеть. Не хотелось стоять так близко к Эдварду, не касаясь его. Я прошмыгнула между последними гостями в кухню и дальше в сад, мокрый и заросший. Цветы тонули в своих кашпо. Этта была завзятым садоводом. Я опустилась на колени перед ближайшей клумбой, сложила ладони лодочкой и зачерпнула с земли воды. В такой позе меня и застал Эдвард: стоявшей на коленях посреди патио с лужицей мутной воды в ладонях.
– Ты смахиваешь на павлина, который разговаривает по телефону, – усмехнулся он.
– Я уже слышала сегодня сравнение с павлином, – ответила я. – От пятилетнего ребенка.
– Мне нравится твое платье. Вот так. – Он наклонил кашпо.
Я пропустила воду сквозь пальцы, как через сито. Мы вылили дождевую воду на траву и поставили горшок на место. Я прислонилась к стене дома и посмотрела на Луишем. На краны Детфорда и башни Кэнэри-Уорфа, плывущие над рекой, словно город будущего. Этта купила этот дом, когда остров еще был портовой территорией. Она наблюдала, как район застраивали и приводили в порядок. Она любила смотреть на мигающие красные огни, предупреждающие самолеты о том, что впереди высотные дома. Ее забавляло, как незамысловато все устроено: неужели нельзя было придумать что-нибудь получше?
Купила, наблюдала, любила…
– Алисия всех нас выгоняет, – сказал Эдвард. – Мы должны оставить ее в покое.
Он оглянулся на окно кухни, и, когда свет пробежал по его лицу, я увидела, что Эдвард улыбается.
– Ты ждешь кого-то или просто решила заняться садом? – спросил он.
– А ты как думаешь?
Мы стояли так близко, что я упиралась спиной в стену. Эдвард обхватил ладонями мои щеки и поцеловал меня. А потом отстранился, и я увидела, как на его лице появляется извиняющееся выражение.
«Не делай этого, – мысленно взмолилась я. – Пожалуйста, не извиняйся».
Эдвард не стал извиняться. Только вытер рукой подбородок и ушел.
Я увижу его опять, и очень скоро.
И я знаю, что в этот момент увижу всех тех, кем мы с ним были, я и он. Студентов в автобусе, отсчитывающих часы до встречи. Любовников во всех этих номерах отелей, за окнами которых видны незнакомые страны. Родителей в каком-то смысле, круг за кругом бегающих за велосипедом Нины по Далидж-парку. Лгунов и глупцов. Я увижу все кровати и самолеты, письма и сообщения, сады и дома. Я увижу столики, за которыми мы ужинали, и бокалы, которыми мы чокались, празднуя еще один день, еще один год.
Ведь все эти вещи остаются в нас навечно.
Говорят, Найджел, что твоя жена ничего не знала. Якобы вы с ней уже мало общались к тому моменту, когда все это началось. Говорят, на стенах в твоем доме нет фотографий. И что у тебя обнаружилась всего лишь горстка книг – по медицине и криминалистике. Ты не слушал музыку, не смотрел телевизор. Мысленно я проклинаю тебя каждый день, пытаясь подобрать нужные слова для того, что ты с нами сделал. Что ты натворил, мразь, ушлепок с коротким членом, чтоб ты сгнил в тюрьме! Но одновременно я также цепляюсь за эти детали, и мне становится тебя жаль. Да, тебя, ублюдка, тварь и душегуба.
Ох, Найджел, как же мне жаль и тебя тоже!
Буду ли я давать показания в суде? Сначала я была уверена, что да, буду. Я представляла, как стою в Олд-Бейли, непостижимо спокойная, а ты съеживаешься от каждого моего слова. Но теперь я поняла, что все эти слова предназначены не тебе. И никогда не были тебе адресованы.
Даже если бы ты вдруг прочитал их, Найджел, то, боюсь, ничего бы не понял.
Видишь ли, дело в том, что это история любви. История обо мне и Эдварде, о Нине, Этте и Фредди. Вот только…
Вот только отдам ли я ее Эдварду? Ведь на этих страницах собрано все самое лучшее и самое худшее о нас обоих.
И как он отреагирует, если все-таки отдам? Если я вложу эти записи ему в руки…
И скажу: «Видишь, Эдвард? Видишь, как я люблю тебя? Несмотря на все наши маленькие жестокости и большие ошибки.
Я люблю тебя, Эдвард.
Всегда любила.
И до сих пор люблю».
Эдвард
Эдварда отпустили на рождественский ужин. Все номера в отелях были уже забронированы, почти все столики в ресторанах тоже, но Изабель все-таки нашла одно местечко в Уайтчепеле, где они могли поесть карри и запить его принесенным с собой вином.
– Ты все равно никогда не любил индейку, – сказала она.
На улицах было грязно и мокро, снег растоптали в кашу. Эдвард читал всю ночь и задремал только под утро. Он взял такси и поехал по Саут-Банк, пораженный причудливыми картинами рождественского вечера: целые семьи щеголяли в
Перейти
на страницу