Наша погибель — страница 83
Тема
смотрел на здание клиники.
– Я не знаю, что еще можно сделать, – тихо проговорил он наконец.
Я отстегнула ремень безопасности и открыла дверцу. В машину хлынул вечерний холод, а следом за ним и обыденные звуки: звон столовых приборов, разговоры. Было время ужина.
– Ты будешь ждать моего возвращения, Эдвард?
– Нет. – Он покачал головой и перевел взгляд на руль; в глазах его в слабом свете салона блеснули слезы.
– Прошу тебя, Эдвард. Прошу тебя.
Он не ответил, и я вышла из машины. Достала с заднего сиденья чемодан, поставила его на землю и в последний раз наклонилась к Эдварду.
– Я люблю тебя, – сказала я.
– Я никогда не сомневался в твоей любви, Изабель. Вопрос в том, сколько твоей любви я могу выдержать.
«Вот и все», – поняла я и закрыла дверцу.
Эдвард завел мотор и развернулся на дорожке. Я мысленно перебирала все варианты. Ринуться по траве к дороге и догнать его. Поймать попутку до дома и колотить в дверь, пока не откроют. Да, Найджел, вот какие глупости приходили мне тогда в голову. Когда-то я умела обманывать себя, полагая, что это и есть любовь. Но на самом деле любовь – это то, что сделал Эдвард, отвезя меня в больницу, туда, где я буду в безопасности. Он заботился обо мне, даже когда видеть меня не мог. Это и есть любовь. Но любовь эта была мне ненавистна. Некоторое время я смотрела на задние огни автомобиля, а потом, дождавшись, когда он свернул в сторону того места, которое я считала своим домом, подняла чемодан, открыла дверь и переступила порог клиники.
Часть третья
Эдвард
В ортопедическом отделении стояла искусственная рождественская елка, а стол дежурной сестры украсили розовой мишурой. В больнице было тихо. Все пациенты, кто мог на праздники сбежать домой, уже сделали это. Эдварду предстояло провести здесь три или четыре дня, медики хотели убедиться, что операция прошла успешно. Он должен был вернуться домой ко Дню подарков[17].
Эдвард не думал о своей руке, пока Изабель не дотронулась до нее, а только смотрел, как врачи «скорой помощи» выносят Пирсона из номера. Боль охватила его сознание, и теперь он словно бы видел окружающий мир через замочную скважину. Рука казалась чужой, кожа разошлась и повисла клочьями, обнажая сухожилия и связки. Два пальца болтались, как будто лишившись костей. Изабель в ужасе отшатнулась.
– Подожди здесь, – сказала она.
В больницу его отвезла полицейская машина. Все автомобили городской скорой помощи были либо неисправны, либо на вызове. Эдвард держал руку на весу, как велел полицейский, и кровь из раны беспрерывно стекала по рукаву.
– Что с Пирсоном? – спросил Эдвард. – Он жив?
Но полицейский этого не знал. Они проехали по непривычно белым улицам, а потом по Вестминстерскому мосту. Эдвард не чувствовал ничего, кроме пульсирующей в руке боли. Изабель сидела рядом с ним и разговаривала с водителем, милосердно предоставляя ему самому возможность помолчать. Эдвард вспомнил, какое у нее было лицо, когда он нашел наконец силы, чтобы открыть дверь, вспомнил, как она разревелась от облегчения, увидев его. Ему хотелось положить голову на колени Изабель, но все вокруг уговаривали его не засыпать. У входа в больницу поджидала каталка, сразу несколько медиков выскочили под снегопад встречать нового пациента. Должно быть, Эдвард растерялся сильнее, чем ему самому казалось. Он даже не подозревал, что каталка приготовлена для него, пока его туда не уложили.
Лечащий врач рассказывала об операции точно таким же тоном, каким сам Эдвард растолковывал бы клиенту условия договора. Она объяснила ему следующее: рану раскроют шире и сошьют сухожилия. Нет смысла лечить внешние повреждения, пока не исправишь внутренние.
– Вы не сразу сможете пользоваться рукой, – предупредила она. – Дома найдется кто-нибудь, кто будет помогать вам?
Эдвард молча смотрел на нее, не уверенный в том, что знает ответ.
– К вам приходит много посетителей. Договоритесь с ними, в противном случае мне придется прикрепить к вам социального работника.
Эта фраза прозвучала так жалостливо, что Эдвард продолжал ее слышать, даже когда доктор вышла из палаты. За отцом в то недолгое время, что прошло между его увольнением со службы и смертью, тоже ухаживали социальные работники. В дом приходили симпатичные незнакомые люди, переворачивали отца в постели, наполняли тазики водой и мыли ему руки, ноги и так далее. Когда они появлялись, Эдвард выходил из комнаты, не в силах вынести это вежливое унижение.
Насчет посетителей лечащий врач была права. Нина и Изабель организовали строгий график дежурств, не оставляя его в одиночестве. Перед тем как Эдварда увезли на операцию, Изабель сидела на койке рядом с ним, так увлеченно рассказывая о больничной столовой, что ему не требовалось поддерживать разговор. Пока его не было, место Изабель заняла Нина. Она сидела на стуле с закрытой книгой на коленях, а когда Эдварда вкатили в палату, встала, как будто в знак уважения.
– Как ты себя чувствуешь? – спросила она.
– Вполне терпимо, – ответил он, и это была правда.
Он рассчитывал, что у него есть еще час или два, прежде чем действие анестезии прекратится.
– Тогда я сообщу Изабель, что с тобой все в порядке.
Эдвард следил за тем, как Нина набирает сообщение на телефоне: куда более подробное, чем, на его взгляд, это было необходимо. Он представлял, как она рассказывает, что он выглядит ужасно и путается в словах. Нина заметила его напряженное любопытство, покачала головой и объяснила:
– Изабель очень переживает.
– За меня?
– Само собой, за кого же еще.
– Обо мне не нужно волноваться.
– Вот сам ей это и скажи. – Нина скорчила скучающую гримасу, на которую способны только молодые, у которых в запасе так много лет, что они могут позволить себя скучать. И заключила: – Да уж, вы с ней два сапога пара.
Эндрю Пирсон лежал в этой же больнице. Полиция не рекомендовала Эдварду навещать его. После операции Эдвард был слишком слаб, чтобы не подчиниться, но следующим вечером, перед приходом Изабель, он, прижимая к груди загипсованную руку, спустился на лифте в отделение интенсивной терапии.
Дежурные медсестры надели колпаки Санта-Клауса, и вид их наполнил сердце Эдварда печалью, хотя он и не смог бы объяснить почему.
– Пациент находится под наблюдением полиции, – сказала одна из медсестер. – Не уверена, что вас к нему пропустят.
Еще один коридор, еще одна большая палата. Голубые занавески и линолеум на полу. Эдвард определил койку Эндрю Пирсона по стоявшему возле занавески полицейскому, который что-то читал в телефоне. Эдвард подошел ближе. Он собирался представиться и объяснить, почему хочет зайти к пациенту. Но из-за занавески послышались
Перейти
на страницу