Шпионское наследие — страница 3
Тема
утро ранней осени — к негодованию кур во дворе и величайшему безразличию Возлюбленной, моей любимой ирландской сеттерши, слишком занятой своим недавним пометом, чтобы обращать внимание на мелкие человеческие слабости.
А что до меня, то когда месье Дени, он же Генерал по причине высокого роста и некоторого сходства с президентом де Голлем, вышел из желтого фургона и стал подниматься на наше крыльцо, мне хватило одного взгляда, чтобы понять: письмо, которое он сжимает в своей узловатой руке, — это весточка мне из Цирка.
Поначалу это меня не встревожило, скорее позабавило. Есть в британской секретной службе вещи неизменные. Например, крайняя озабоченность внешним видом почтовой корреспонденции. Чтобы она выглядела не слишком официально или формально — для прикрытия это не годится. Конверт не должен быть прозрачным, предпочтительно линованный. Белый цвет бросается в глаза, поэтому лучше цветной, но без игривых оттенков. Тусклый синий либо серый — вот это приемлемо. В данном случае конверт был светло-серого цвета.
Второй вопрос: адрес мы печатаем или пишем от руки? В поисках ответа сосредоточьтесь, как полагается, на адресате, в данном случае на мне: Питер Гиллем, бывший сотрудник, отпущенный на волю и испытывающий за это благодарность. Давно живет во французской глубинке. Встречи ветеранов не посещает. Официально не женат. Получает полную пенсию, а значит, уязвим. Вывод: в далекой бретонской деревне, где иностранец большая редкость, отпечатанный полуофициальный адрес на сером конверте с британской маркой может вызвать у местных жителей ненужный интерес, а посему пишем адрес от руки. Теперь задачка потруднее. Контора, или как там сейчас Цирк себя называет, не может пройти мимо вопросов безопасности, даже если речь идет о частной переписке. Добавить, для дополнительного веса, «персонально»? Или так: «Персонально. Вручить непосредственно адресату»? Нет, слишком тяжеловесно. Останемся в границах частной переписки. Тогда так: «Лично».
Артиллерийский квартал, 1
Лондон SE14
Дорогой Гиллем,
Мы незнакомы, поэтому позвольте представиться. Я менеджер по деловым связям в фирме, где Вы когда-то работали, и отвечаю за текущие и за прошлые события. Дело, в котором Вы когда-то сыграли существенную роль, неожиданно всплыло, и у меня нет иного выбора, кроме как попросить Вас приехать в Лондон как можно скорее, чтобы помочь нам подготовить ответ.
Я уполномочен предложить Вам покрытие дорожных расходов (эконом-классом) и проживания в Лондоне из расчета 130 фунтов в день на весь необходимый период.
Телефона для связи мы Вам предложить не можем, но Вы имеете полное право позвонить Тане по номеру, указанному выше, за счет вызываемого или, если у Вас есть имейл, написать на электронный адрес, приведенный ниже. Не желая причинить Вам какие-либо неудобства, должен тем не менее подчеркнуть, что дело весьма срочное. В заключение позвольте мне Вам напомнить параграф 14 договора о расторжении взаимного сотрудничества.
Искренне Ваш,
А. Баттерфилд
(ЮС ГС)
P. S. Пожалуйста, не забудьте взять паспорт для предъявления в приемной. А. Б.
Аббревиатура расшифровывалась следующим образом: юридический советник главы службы. Параграф 14 звучал так: «Пожизненная обязанность явки по требованию Цирка». А сам оборот «позвольте мне Вам напомнить» как бы говорил: не забывай, кто выплачивает тебе пенсию . Имейла у меня нет. И почему письмо без даты: ради пущей безопасности?
Катрин в саду, вместе со своей девятилетней дочкой Изабель, играет с парой задиристых козлят, недавно пополнивших наше хозяйство. Хрупкая женщина с широким бретонским лицом и спокойными карими глазами, которые бесстрастно тебя изучают. Стоит ей протянуть руки, как козленок прыгает в ее объятия, а маленькая Изабель, по-своему выражая радость, складывает ладошки и кружится на месте. Катрин, при всей ее мускулистости, следует быть поосторожнее: если на нее прыгнут оба козленка сразу, они просто опрокинут ее на землю. Изабель меня игнорирует. Зрительный контакт ее смущает.
В поле за ними глухой Ив, наемный рабочий, согнувшись пополам, срезает кочанную капусту. Правая рука взмахивает ножом, левая швыряет кочан в телегу, а согбенная спина при этом не меняет наклона. За ним наблюдает старая серая кобыла по кличке Артемида, когда-то подобранная Катрин. Пару лет назад мы с ней приняли гуляку страуса, сбежавшего с соседней фермы. Когда она сообщила об этом хозяину, тот сказал: он уже старый, можете оставить его у себя. Страус мирно почил в бозе, и мы ему устроили торжественные похороны.
— Ты чего-то хочешь, Пьер? — спросила меня Катрин.
— Боюсь, что мне придется уехать на несколько дней, — ответил я.
— В Париж? — Подобную перспективу она явно не одобряет.
— В Лондон, — говорю я. И поскольку даже пенсионеру необходимо прикрытие, добавляю: — Умер один человек.
— Которого ты любил?
— Уже нет, — ответил я с твердостью, которая меня самого удивила.
— Тогда не так важно. Сегодня уезжаешь?
— Завтра. Улетаю ранним рейсом из Ренна.
Когда-то, стоило бы Цирку только свистнуть, и я бы уже мчался в Ренн. Но времена изменились.
Если бы вы прожили с мое в шпионском поместье старого Цирка, вам было бы понятно отвращение, которое я испытал, когда в четыре пополудни следующего дня, расплатившись с таксистом, зашагал по бетонной дорожке к новому, шокирующему своим показным величием зданию Службы. Представьте меня на пике моей шпионской деятельности: усталый как собака, я возвращался из какого-то богом забытого провинциального городка империи — советской империи или ее сателлита. Из лондонского аэропорта ты сначала ехал автобусом, а потом подземкой до Кембридж-сёркус, где тебя уже поджидала производственная бригада, чтобы вытянуть все подробности. Ты преодолевал пять грязных ступенек перед викторианским уродцем, который мы называли ГО (Головным офисом), или Конторой, или просто Цирком. И вот ты уже дома.
Забудь о пикировках с бригадой, или отделом проверки, или администрацией. Обычные семейные разборки между полевиками и центровыми. Сидящий в своем закутке вахтер со знанием дела говорит тебе «С возвращением, мистер Гиллем», спрашивает, собираешься ли ты сдавать чемодан, и желает тебе хорошего дня. Ты отвечаешь «Спасибо, Мак» или «Спасибо, Билл», в зависимости от того, кто сегодня дежурит, и показываешь ему свой пропуск. Улыбаешься, сам не зная почему. Перед тобой три старых расшатанных лифта, которые ты ненавидишь с первого дня, — причем два из них застряли наверху, а третий принадлежит лично Хозяину, так что даже не думай на него покушаться. Поскорей бы затеряться в лабиринте из коридоров и тупичков, этом физическом воплощении мира, в котором ты решил обосноваться, с его изъеденными древоточцем лестницами, щербатыми огнетушителями, подозрительными зеркалами и букетом запахов — затхлый сигаретный дым, «Нескафе» и дезодорант.
И вот теперь этот кошмар. Добро пожаловать в Шпионленд на Темзе!
Под присмотром суровых мужчин и женщин в спортивных костюмах я подхожу к пуленепробиваемому стеклу, отделяющему меня от стола на ресепшен, и мой британский паспорт ускользает от меня в металлическом лотке. За стеклом женщина. В мужском электронном голосе, доводящем выделение слов до абсурда, звучит эссекский акцент:
— Положите все ключи, мобильные телефоны, мелочь, наручные часы, ручки и другие металлические предметы в коробку на столе слева от вас, сохраните белую бирку от вашей коробки, а затем, с обувью в руках, пройдите через дверь с табличкой «Посетители».
Мне возвращают паспорт. Сначала меня досматривает веселая девочка на вид лет четырнадцати, которая обстукивает все тело этакой ракеткой для пинг-понга, потом меня просвечивают в своего рода стеклянном гробе, поставленном на попа. Провожая меня к непомеченному лифту, после того как я снова надел и зашнуровал ботинки — почему-то эта процедура показалась мне гораздо унизительнее, чем требование их снимать, — веселая девушка спрашивает, хорошо ли я провел день. Плохо. И ночь тоже, если ей это интересно, хотя, похоже, нет. По милости А. Баттерфилда я провел бессонную ночь, какой у меня не было уже лет десять, но ей этого не скажешь. Я полевой специалист, или, по крайней мере, был таковым. Моя естественная среда обитания — открытые пространства для ведения слежки. И вот сейчас, так сказать, в зрелом возрасте, я выяснил, что письмо из новоявленного Цирка («Дорогой Джон»), свалившееся как снег на голову и потребовавшее немедленного
Перейти
на страницу