Шпионское наследие — страница 51
Тема
которые я так подавлял во время своей инквизиции, вырвались наружу. Кого мне винить за целую жизнь, прожитую в осознанном вранье, если не Джорджа Смайли? Кто предложил мне подружиться с Лиз Голд? Разве это была моя идея вешать лапшу на уши Алеку, нашему козлу отпущения, как назвала его Табита, а потом смотреть, как он идет в смертельную ловушку, которую Джордж приготовил для Мундта?
Наконец-то мы поквитаемся. Пришло время прямых ответов. Ты, Джордж, сознательно подавлял во мне всякую человечность или я тоже был, так сказать, сопутствующим ущербом? И как насчет твоей собственной человечности? Почему она постоянно играла вторую скрипку, уступая высшим абстрактным целям, которые я сегодня затрудняюсь определить, да и прежде не очень-то получалось?
Или так: сколько, по-твоему, человеческих чувств должны мы отдать во имя свободы, чтобы в какой-то момент осознать, что в нас больше не осталось ничего человеческого и свободного? Или мы просто страдали от неизлечимой английской болезни — потребности и дальше играть в мировую игру, уже не будучи мировым игроком?
Любезная Фрида у стойки регистрации объяснила мне с некоторым нажимом, что библиотека Kollegiengebäude, drei находится напротив, через двор, надо пройти через большие двери и повернуть направо. Там нет таблички «БИБЛИОТЕКА», потому что, в сущности, это не библиотека, а тихий читальный зал для заезжих ученых.
А посему я должен неукоснительно соблюдать тишину.
Уж не знаю, предупредил ли Джим старину Джорджа о моем приезде или тот поймал какие-то флюиды. Он сидел в эркере, спиной ко мне, за столом, заваленным бумагами, под углом, дававшим достаточно света для чтения, а при желании он мог насладиться видом окрестных холмов и перелесков. В читальном зале, похоже, мы были одни. В деревянных альковах стояли пустые столы и удобные стулья. Я зашел сбоку, чтобы он меня увидел. Джордж всегда казался старше своих лет, но тут, к счастью, меня не ждал неприятный сюрприз: все тот же постаревший Джордж, вот только в красном пуловере и ярко-желтых вельветовых штанах, что меня сильно поразило, так как до сих пор я видел его исключительно в скверном костюме. Если его лицо в спокойном состоянии сохраняло этакую совиную печаль, то в его приветствии не было ничего печального. Он энергично вскочил на ноги и сжал мою ладонь обеими руками.
— Что ты тут читаешь? — интересуюсь я невпопад полушепотом, помня о правилах поведения в читальном зале.
— Мой дорогой, не спрашивай. Старый шпион, впав в детство, ищет вечную истину. Ты выглядишь неприлично молодо, Питер. По-прежнему предаешься своим веселым забавам?
Он собирает бумаги и книги и убирает их в шкафчик. Я ему помогаю по старой привычке.
Поскольку для задуманной конфронтации это место явно не подходит, я спрашиваю его про Энн.
— Она в порядке, Питер. Да. Даже очень, с учетом… — Он запирает шкафчик и кладет ключ в карман. — Она сюда иногда приезжает. Мы с ней гуляем в Черном лесу. С былыми марафонами, конечно, не сравнить, но все-таки.
Наша негромкая беседа обрывается с появлением пожилой дамы, которая с некоторым усилием снимает с плеча сумку, выкладывает на стол бумаги, водружает на нос очки и с громким вздохом усаживается в алькове. Мне кажется, именно этот вздох окончательно подорвал всю мою решимость.
Мы сидим в спартанской холостяцкой квартирке на холме с видом на город. Джордж умеет слушать, как никто другой. Его компактное тело словно пребывает в зимней спячке. Длинные ресницы полусомкнуты. Ни хмурого взгляда, ни одобрительного кивка, ни вздернутых бровей, пока твое повествование не подошло к концу. И даже когда это случилось — в чем он должен убедиться, попросив тебя прояснить кое-что, то ли тобой пропущенное, то ли небрежно поданное, — по-прежнему никакой эмоциональной реакции: ни удивления, ни одобрения, ни осуждения. Тем поразительнее, что по окончании моего длинного рассказа — уже сгустились сумерки, и город под нами исчез в покровах вечернего тумана, сквозь который пробивались огни, — он раздраженно задернул шторы и дал выход неудержимой ярости, чего за ним никогда не наблюдалось.
— Трусы . Дальше ехать некуда. Питер, это позор. Говоришь, ее зовут Карен? Я ее разыщу немедленно. Надеюсь, она не будет против, чтобы я приехал и мы поговорили. Еще лучше, если она прилетит сюда, я это организую. Если Кристоф желает со мной поговорить, ради бога. — После несколько нервной паузы он добавляет: — И, конечно, Густав тоже. Говоришь, назначена дата слушаний? Я дам показания под присягой.
— Я про это ничего не знал, — продолжает он, все так же негодуя. — Ничего. Никто со мной не связывался, никто меня не информировал. Меня легко найти, даже в укрытии, — утверждает он без объяснений, от кого он укрывается. — Конюшня? — восклицает он, не скрывая своего возмущения. — Я был уверен, что она давно закрыта. Оставляя Цирк, я передал все полномочия юристам. Что происходило потом, мне неведомо. Судя по всему, ничего. Парламентское расследование? Исковые заявления? Ни слова, ни намека. Почему? А я тебе скажу. Они не хотели, чтобы я об этом знал. Я слишком высоко забрался для их клевков. Вижу их насквозь. Бывший глава Секретки дает показания? Признает, что он принес в жертву ценного агента и невинную женщину в операции, про которую мир мало что помнит? И все это было лично спланировано и одобрено шефом внешней разведки? Это не понравилось бы нынешним начальникам. Нельзя марать нимб нашей священной Службы. Господи, я немедленно прикажу Милли Маккрейг предоставить им все доверенные ей документы, даже не сомневайся, — продолжает он уже спокойно. — «Паданец», как призрак, преследует меня по сей день. И будет вечно преследовать. Во всем я виню себя. Рассчитывая на жестокосердие Мундта, я его недооценил. Он был не в силах побороть искушение устранять свидетелей.
— Послушай, Джордж, — запротестовал я. — Операцией «Паданец» руководил Хозяин. Ты лишь плыл по течению.
— Это и есть самый большой грех. Не хочешь у меня переночевать, Питер?
— Я забронировал номер в Базеле. Всего-то одна ночь. Утром у меня поезд до Парижа.
Это была ложь, и, кажется, он догадался.
— Последний поезд в десять минут двенадцатого. Как насчет ужина?
По тайным причинам, которым я был не в силах противиться, я умолчал о несостоявшейся попытке Кристофа меня убить и тем более о тираде его отца Алека против Службы, хоть он и питал к ней нежные чувства. Но последующие слова Джорджа прозвучали как ответ на выпады Кристофа.
— Мы не проявляли жестокости, Питер. Никогда . Скорее милосердие. Наверное, не всегда по адресу. И без толку. Сейчас-то понятно. Но тогда мы этого не понимали.
Впервые, сколько я помню, он положил руку мне на плечо, но тут же отдернул, словно обжегшись.
— Ты-то, Питер, понимал! Ну разумеется. С твоим отзывчивым сердцем. Иначе разве стал бы ты разыскивать Густава? Я это оценил. Верность Густаву, как и его несчастной матери. Она для тебя стала огромной потерей, не сомневаюсь.
Я не подозревал, что он знал о моих робких попытках протянуть Густаву руку помощи, но не скажу, что он меня сильно удивил. В этом был весь Джордж: знающий все про слабости окружающих и стоически отказывающийся признавать собственные.
— У твоей Катрин все хорошо?
— Да, все отлично, спасибо.
— А как ее сын?
— У нее дочь. Все хорошо.
Он забыл, что Изабель девочка? Или все еще думал о Густаве?
Старинное подворье рядом с кафедральным собором. Охотничьи трофеи на черной стене. Это заведение либо стоит здесь с незапамятных времен, либо его снесли до основания, а потом восстановили по старым чертежам. Сегодня фирменное блюдо — тушеная оленина. Джордж рекомендует запивать ее баденским вином. Да, мой дом по-прежнему Франция, подтверждаю я. Джордж доволен моим ответом. А ты, спрашиваю, совсем обосновался во Фрайбурге? Он отвечает не сразу. Временно, Питер. А на сколько это «временно» растянется, будет видно. И тут он высказывает мысль, словно сейчас пришедшую ему в голову, хотя она наверняка засела там с момента моего появления.
— Ты приехал, Питер, чтобы меня в чем-то обвинить. Я прав? — Пришел мой черед смешаться,
Перейти
на страницу