Шатёр мудрости. Рубаи — страница 2

Тема

Несмотря на широкую известность Омара Хайяма на Востоке, слава о нём пришла на Запад гораздо позже, благодаря английскому поэту Викторианской эпохи Эдварду Фицджеральду (1809–1883), перевод которого, впервые изданный в 1859 году в Англии, до сих пор называют «Неверной красавицей» (Belle Infi dele). Фицджеральд, изучавший персидскую литературу в Кембридже и Оксфорде, считал, что переводчик, в первую очередь, обязан сохранить дух оригинала, и в его поэме живут сразу две души – Хайяма и Фицджеральда.

Красивый литературный перевод британского поэта не являлся «верным» оригиналу – он насчитывал 75 четверостиший, собранных в единую поэму, при этом первое из них написано самим Фицджеральдом, несколько четверо стиший Хайяма объединены с добавлением собственных строк, некоторые строки позаимствованы у других поэтов-суфиев. «Неверная красавица», впоследствии четырежды переизданная с правками переводчика, в итоге насчитывала 107 стихотворений и принесла грандиозный успех и Фицджеральду, и Хайяму – в Англии был создан клуб Омара Хайяма, сам Хайям стал «единственной религией многих», его стихи начали переводить в Европе, а перевод Фицджеральда почитался как самостоятельное произведение классической английской литературы.

В дореволюционной России переводов Хайяма почти не было – опубликованные в журналах и коллективных сборниках отдельные стихи К. М. Мазурина (под псевдонимом К. Герра, 1901), В. Л. Величко («Вестник Европы», 1891, «Арабески» 1904), И. П. Умова («Русская мысль», 1911), А. В. Яворского (1893), П. Ф. Порфирова (1870–1903), по мнению востоковеда С. А. Кашеварова, являлись лишь «подражаниями» и не передавали особенностей и колорита оригинала – размера, рифмовки строк и их количества, которое из 4-х зачастую превращалось в 8, 12 и более.

Фарсидские поэты заимствовали правила стихосложения у арабов, и, хотя и внесли ряд изменений в структуру стиха, считали рифму обязательной, не признавая белых стихов, при этом глагольная рифма являлась абсолютно приемлемой, как и редиф – повторы одного и того же / тождественного слова / слов в конце каждой строки после рифмованных. В стихах Омара Хайяма рифмуются 1-ая, 2-ая и 4-ая строки (a, a, b, a). Переводить его, по мнению таких профессионалов как Л. С. Некора и С. А. Кошеваров, правильней всего ямбом, в форме четверостиший, с учётом рифмовки строк.

В 1914 году в журнале «Северные записки» впервые вышел перевод с английского «Неверной красавицы» Э. Фицджеральда, выполненный Осипом Борисовичем Румером (1883–1954), поэтом и переводчиком- полиглотом. В дальнейшем Румер работал с рукописями на языке оригинала и перевёл более 200 четверостиший Хайяма на русский язык именно в форме четверостиший, используя 6-ти стопный ямб, передавая исходную рифмовку строк (a, a, b, a). Его перевод до сих пор считается одним из лучших с точки зрения поэтического восприятия Хайяма читателем.

В 1926 году в Париже Иван Иванович Тхоржевский (1878–1951), мастер художественного перевода, работавший с архивами под руководством профессора В. Ф. Минорского, представил читателям журнала «Современные записки» 70 жемчужин «подлинного» Хайяма и впоследствии перевёл ещё около 130 четверостиший на русский язык, включая 30 четверостиший из «Неверной красавицы» Э. Фицджеральда, используя 5-ти стопный ямб и рифмовку a, a, b, a. По словам В. Набокова («Руль», Париж, 1928), перевод Тхоржевского с поэтической точки зрения получился поразительно изящным и достойным восхищения, и, несмотря на то, что, как и всем переводчикам для соблюдения рифмы и ритма, Тхоржевскому приходилось отступать от оригинала, «добрый Омар Хайям, хоть, может быть, вовсе и не писал этого, был бы всё же польщён и обрадован».

В 1935 году в журнале Союза советских писателей Узбеки стана вышел перевод 122 четверостиший Хайяма, сделанный на основе «подлинного» и «большого» Омара востоковедом и переводчиком Сергеем Александровичем Кашеваровым, который попытался представить тексты стихов максимально близко к оригиналу, каждая строка его перевода состоит из 10-13-ти слогов, рифмовка – a, a, b, a. Стихотворения получились «тяжёлыми» с точки зрения их поэтического восприятия обывателем, но представляли интерес в качестве подстрочников для востоковедов и профессиональных поэтов-переводчиков.

В том же 1935 году профессиональный востоковед и переводчик Леонид Сергеевич Некора (1886–1935/8?), работавший с Бодлеанской рукописью, представил публике свою версию перевода рубаи Хайяма 6-ти стопным ямбом с соблюдением персидской рифмы оригинала (a, a, b, a).

Переводили Омара Хайяма и Константин Бальмонт, и Валерий Брюсов, и А. Е. Грузинский, а также многие другие переводчики, большинство из которых так или иначе отступали от особенностей оригинала – рифмовки, ритма и/или количества строк. Каждый переводчик невольно находил «своего Хайяма», привнося в тексты нечто собственное и в разной степени жертвуя оригиналом в угоду поэтической красоте. Сегодня, при сопоставлении переводов, зачастую совсем не просто установить их соответствие единому источнику – настолько самостоятельными они предстают в глазах читателя.

В данной книге представлено 368 избранных рубаи Омара Хайяма, скомпонованных по тематике (конечно же, компоновка условна – каждое четверостишие представляет собой отдельное произведение), в переводах О. Румера, И. Тхоржевского, Л. Некоры, К. Бальмонта и М. Ватагина, включая поэму «Неверная красавица» Э. Фицджеральда (в переводе О. Румера) и цикл рубаи о беседе кувшинов под условным названием «В гончарной мастерской» (в переводе И. Тхоржевского).

Стихи восточной мудрости гармонично дополнены картинами известных британских художников, каждый из которых в своё время проиллюстрировал «Рубайят» Омара Хайяма и сказки «Тысячи и одной ночи», – Эдмунда Дюлака (1882–1953) и Рене Булла (1872–1942); благодаря чему каждый читатель совершит прекрасное поэтическое путешествие в «загадочную душу перса».

Александра Крючкова,

член Союза писателей России

I Шатёр мудрости

Расшил Хайям для Мудрости шатёр, –

И брошен Смертью в огненный костёр.

Шатер Хайяма Ангелом порублен.

На песни продан золотой узор.

Вчера в гончарную зашёл я в поздний час,

И до меня горшков беседа донеслась.

«Кто гончары, – вопрос один из них мне задал,

Кто покупатели, кто продавцы средь нас?»

В гончарной мастерской

Нет гончара. Один я в мастерской.

Две тысячи кувшинов – предо мной,

И шепчутся: «Предстанем незнакомцу

На миг толпой разряженной людской».

Их множество! На полках, на полу…

Большие, малые… Сквозь полумглу

Я плохо вижу. Различаю шёпот,

Но есть совсем безмолвные в углу.

Кувшин храбрится: «Да, я – из земли!

Но раз меня оттуда извлекли,

Раз дали форму, блеск… не с тем, конечно,

Чтоб снова сделать глыбою земли!»

Другой спокоен: «Даже будь сердит,

Раз на столе кувшин с вином стоит,

Не разобьёшь! Чтоб тот, кто сам же лепит,

Стал разбивать? Не может быть! Грозит!»

Молчание. И вздох исподтишка

Нескладного щербатого горшка:

«Все надо мной смеются… Кто ж виною,

Что дрогнула у мастера рука?»

Ещё болтун-горшок. Довольно стар.

В скуфейской шапочке. В нём пышет жар:

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *