Платон, Плотин и Баламут. О фантастике, кино и не только — страница 59

Тема

поняла, что попала не туда, далеко не сразу. И с каждой страницей Черная (местные называли ее Синей) смерть поражала все больше окружающих ее людей.

Параллельно в 2054 году, после ее переброски, в Оксфорде началась эпидемия опасной мутации гриппа, от которой тоже начали умирать люди. Университетский город был закрыт на карантин. Вот это сопоставление двух эпидемий, разделенных семью столетиями, и составляет содержание книги: как ведут себя люди, как не верят, что именно они заразились, как не хватает медикаментов, а те, что есть, не помогают.

Свои ежедневные аудиозаписи на диктофон, которые, как она надеется, сохранятся и спустя 700 лет, Киврин и называет «Книгой Страшного суда» (другой перевод – «Книга Судного дня»). По образцу одноименных материалов всеобщей поземельной переписи, проведенной в Англии по приказу Вильгельма Завоевателя в 1085—1086 годов, – бесценный источник сведений о социальном, экономическом и демографическом состоянии страны того времени. Но она сама придает этим записям и другой смысл:

– Кроме того, по-моему, именно такое название вы бы для нее выбрали – вы ведь так уверены, что со мной непременно случится что-то страшное .

Эпиграфом к роману идут знаменитые строки монаха Джона Клина, завершающие его жуткую хронику чумы в те страшные годы. Он оставил в конце пустые страницы  «буде отыщется кто уцелевший или какой из родов адамовых избегнет этой напасти, да продолжит начатое мной…» . Дневник Киврин и заполняет эти пустые страницы.

Манера Конни УИЛЛИС в оксфордских частях напоминает порой Чарльза Диккенса с его множеством персонажей, наделенных лишь парой характерных черт, их непосредственными устремлениями и повторяющимися действиями, диалогами, проговариванием каждой мелочи, некоторой старомодностью стиля. Сцепление событий, интрига во многом строятся на отсутствии возможности дозвониться. Это в сегодняшнее сотовое время тоже придает некоторую старомодность.

События карантина с рекомендациями Госздрава носить марлевые повязки и мыть с мылом руки, поиском первичных носителей инфекции, недовольными, считающими, что болезнь привезли наприехавшие, недействующими традиционными антивирусными лекарствами, умирающими и прочим очень напоминают реалии первого года COVID-19. Что касается замеченной многими педалирования темы туалетной бумаги, автор до сих пор, по ее словам, под впечатлением того, как отреагировала бабушка на ее детские восторги старыми добрыми временами:

– У меня есть три слова для тебя: Kleenex (влажные салфетки), туалетная бумага, тампоны  (из интервью Кристоферу КИВАСКО).

Профессор Дануорти, главный герой оксфордских глав, вспоминает о собственном путешествии в прошлое. Его перебросили в Лондон наших дней и он чуть не остался здесь из-за технической накладки, запаниковал, но ему помогли обычные прохожие, одного из которых – в кожанке с ирокезом на голове – он даже поначалу очень испугался, а оказалось зря – тот ему помог сориентироваться в метрополитене:

– Неужели в Средние века не было хороших людей?». Конечно были. Парни с выкидухами и картами метро в кармане существовали во все времена. А также матери с малышами, и миссис Гаддсон, и Латимеры. И Гилкристы .

Кто-то из названных был опасным дураком с амбициями, кто-то – противной упертой немолодой женщиной, достающей окружающих, считая, что они многое делают не так, как должно. Действительно, мы таких увидели и в 1348-м и в 2054-м. Ряд персонажей имеют несомненные параллели.

Надо полагать, экспертов премий впечатлили последние страниц 20 – 30 романа, когда все вокруг Киврин, получившей прививку, начали умирать. А она, судорожно вспоминая статистику Черной Смерти, надеется, что хотя бы процентов 30 должны выжить. Наивная девочка…

У названия книги есть и еще одна отсылка, которую практически никто не заметил, несмотря на намеки в ряде интервью Конни УИЛЛИС. Это цитата из «Падения» Альбера КАМЮ:

– Не ждите Страшного суда. Он происходит каждый день .

Чтобы обнаружить свои лучшие качества не надо искать Средневековья и ее Черной Смерти: вот-де придет настоящее испытание: и я покажу, чего я стою. Чего ты стоишь, надо показывать каждый день.

Впрочем, на самое главное, что она хотела сказать этим романом, Конни УИЛЛИС указывает чуть ли не через каждую страницу – откройте лишь уши, даже несколько пережимая, повторяя, приподнимая, педалируя, как это любит делать Чарльз Диккенс. Да: это именно те великие слова из «Обращения к Господу в час нужды и бедствий»:

– Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если Волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и также, если смоет край Мыса или разрушит Замок твой или Друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством…

Продолжение, надеюсь, вы знаете.

А за солнцами улиц где-то ковыляла: БОРХЕС и МАЯКОВСКИЙ

Бывают насильственные представления,

когда человек день и ночь думает,

например, все о луне,

и у меня есть своя такая луна

Антон Чехов

В начале рассказа «Каталог и анализ разнообразных сочинений Лумиса» из сборника «Хроники Бустоса Домека» Хорхе Л. БОРХЕСА и Адольфо Б. КАСАРЕСА есть такой эпизод:

«Этот неутомимый causeur осыпал насмешками «метафористов», которые, чтобы обозначить один предмет, превращают его в другой. Подобные диатрибы, разумеется, никогда не выходили за рамки устного слова, поскольку сама строгость творчества Лумиса не допускала иного. «Разве в слове «луна», – любил он спрашивать, – не больше содержания, чем в каком-нибудь «соловьином чае», как перерядил МАЯКОВСКИЙ?»

В оригинале последнее предложение звучит так:

«No hay mayor vigor de evocación en la palabra „luna“ – solía preguntar – que en „el té de los ruiseñores“, como la disfrazara Maiakovski?»

Комментаторы БОРХЕСА констатируют, что не могут «отыскать источник столь необычной метафоры».

И действительно: «Соловьиный чай» у МАЯКОВСКОГО – нонсенс. Откуда же цитата?

Можно, конечно, предположить, что соавторы выдумали метафору точно так же, как и главного героя новеллы – Федерико Хуана Карлоса Лумиса.

Однако у мексиканского поэта Луиса Мигеля АГИЛАРА (Luis Miguel Aguilar Camín) есть любопытное стихотворение «Луны» («Lunas») 2008 года. Вот кусочки из него (подстрочник с испанского):

Луна Басё, что спит под одной крышей из клевера и кокосов,

Луна Апулея с другой маленькой луной на лбу, как зеркало,

Луна с песчаным пляжем Лукиана из Самосаты с надписью «Я был здесь» и реками, которые по вкусу напоминают красное вино,

Луна, к которой можно добраться, прыгнув в нужное время Ростаном, Мюнхгаузеном и Итало Кальвино,

Потная луна Ювенала среди ламп притона,

Луна в непрерывном разрушении Лукреция,

Луна Верлена, в водах которой растворяются все песни.

В целом в стихотворении упоминаются около сотни лун разных писателей и поэтов, в том числе  «Луна у  МАЯКОВСКОГО , из которой пьёт соловей» .

Пусть речь идет не о чае, но образ явно совпадает с борхесовско-касаресовским. И так как он взят в другом разрезе, то явно не заимствован из «Хроник Бустоса Домека».

Недоумение возрастает еще больше. Нет в стихах МАЯКОВСКОГО никакой чаши-Луны, из которой пьют соловьи. Да и быть не может: этот возвышенный поэтический образ никаким образом не укладывается в эстетику его стиха. Более того, категорически противоречит ей:

Пока выкипячивают, рифмами пиликая,

Из любвей и соловьев какое-то варево,

Улица корчится безъязыкая —

Ей нечем кричать и разговаривать.

А вот самое интересное: 27 января 2016 года (то есть спустя много лет после стихотворения) в ежедневной мексиканской газете «Milenio» Луис Мигель АГИЛАР написал статью «La luna taza de té y el ruiseñor» о Владимире МАЯКОВСКОМ, где заявил:

– В течение многих лет я собирал упоминания Луны по мере их обнаружения в читаемых мною книгах. В конце концов, я составил каталог этих Лун в стихотворении под простым названием «Луны». Но теперь я не могу найти стихотворение или место, где мне явилась эта волшебная луна, которую я включил туда такими строчками: «чашка лунная Маяковского с пьющим из нее соловьем».

На мой взгляд, есть два возможных объяснения тому.

Первое: в 20-х-30-х-40-х годах Владимира МАЯКОВСКОГО активно переводили в Латинской Америке на испанский. И если в Аргентине этим занималась Лиля Герреро (она же Елизавета Бондарева, лично его знавшая во время своей жизни в Москве

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *