Молния Господня
Описание
Тема
Михайлова Ольга Молния Господня
Глава 1
Вечерний луч солнца в последний раз мелькнул за монастырской оградой и погас за колокольней церкви Сан-Микеле и грядой окрестных холмов. В глубине потемневшего коридора послышались торопливые шаги и сбившееся дыхание, и кардинал Амброджо да Сеттильяно, милостью папы Климента VII legatus a latere[1], медленно поднялся навстречу вбежавшему в зал капитулов епископу Лоренцо Дориа, провинциальному приору доминиканского ордена.
Сеттильяно мог бы встретить главу приората и сидя — но, умудрённый годами, его высокопреосвященство не унижал достоинство нижестоящих. Не унижал без нужды, разумеется. Кардинал не только поднялся, но и даже слегка улыбнулся Провинциалу, но улыбка тут же и пропала. Амброджо видел, с каким смятением смотрит на него Дориа, и в другое время беспокойство доминиканца усладило бы его — но не сегодня. Сегодня на душе было мерзко.
Епископ был бледен и тяжело дышал. Кардинал постарался нагрянуть неожиданно, но о его возможном прибытии Дориа был всё же предупреждён своим человеком в курии ещё накануне. Знал Лоренцо и цель его приезда, и сейчас, хоть и волновался, однако надеялся выйти сухим из воды. Сугубых происшествий в приорате не было, разве по мелочам что вылезет…
После кратких приветствий Сеттильяно сел и угрюмо проговорил:
— Рим весьма озабочен происходящим в Саксонии. Ересь распространяется. Завелись тайные типографии. В кёльнском, майнском, трирском и магдебургском округах на этих бесовских станках печатаются вреднейшие трактаты, возбуждающие соблазн. На свет вылезает то, что раньше не шло дальше околотка, и управы не найдёшь. — Голос кардинала был хриплым от долгого молчания. — В такое время нельзя ронять авторитет Церкви, а между тем злые языки непрестанно болтают, что все монастыри от Рима до Ломбардии давно стали блудными домами.
Лоренцо Дориа заметил яростный блеск в глазах его высокопреосвященства и чуть съёжился.
Кардинал же зло продолжал.
— И именно сейчас, в это и без того дурное время, прогремел скандал у бенедиктинок, где в пруду обнаружили десяток придушенных младенцев! Проклятые шлюхи даже не догадались упрятать свидетельства своего блуда понадёжнее! — продолжал, распаляясь, Сеттильяно. Голос его звенел гневом. — А провалившийся нос у настоятеля монастыря кармелитов в Перудже? Если золото ржавеет, что с железа возьмёшь? — Легат был уже вне себя. — Порадовали и францисканцы! У семи монахов из десяти — метрессы и орущие дети!
Епископ Лоренцо втянул голову в плечи: он знал, что дойдёт и до него. И не ошибся.
Кардинал зарычал.
— И не думайте, что ваши не заляпались! Инквизитор Гоццано найден мёртвым и где? У шлюх, в блудилище!
Лицо доминиканца окаменело.
— Что удивляться, что этот негодяй из саксонского Вюртенберга, проклятый Лютер, мутит воду своими дурацкими тезисами и тычет нам в нос нашими грехами?!
Епископ слушал подчёркнуто внимательно и смиренно молчал. Молчал, ибо понимал, с кем говорит, а вовсе не потому, что сказать было нечего — напротив. С тех пор, как Дориа стал сведущ в делах человеческих, он что-то не встречал примеров святости в Риме, — а рыба-то гниёт, как известно, не с хвоста!
Борджа со своим выблядком Чезаре не брезговал ни кинжалом, ни ядом, торговал должностями и сборами крестоносной десятины. Негодяй Фарнезе за кардинальскую шапку продал ему родную сестру, а сам живёт и поныне в кровосмесительной связи с другой своей сестрицей, а, будучи папским легатом в Анконе, бежал оттуда из-за обвинений в изнасиловании знатной патрицианки. Не надо забывать и про Пия III, имевшего не меньше дюжины детей от разных метресс! А Юлий II? Как сплетничал его церемониймейстер, тот даже на Страстной не допускал никого до обычного поцелуя туфли: не мог скрыть изъеденную сифилисом ногу! Так ещё и меценатом прослыл, отродье диавольское! Золото ржавеет! Но где оно, золото, а? Папа Лев Х, мерзавец и циник, вообще нагло заявил, что верит в басню о Христе, поскольку она даёт ему возможность хорошо жить. И это тоже не в околотке известно стало. И тоже, заметьте, покровитель искусств и опять же — сифилитик! Может, это как-то связано, а?
Сам Дориа искусствам не покровительствовал и не болел сифилисом, — и, возможно, поэтому был склонен к яростному ригоризму. Обсуждать же нынешнего Святого Отца после разрушения Рима Провинциал просто не мог: его трясло. Но все эти обуревавшие епископа горькие и злые мысли, разумеется, не предназначались для ушей легата, человека хоть и гневливого, но довольно порядочного и преданного Церкви: за это ручался агент самого Дориа в Риме, это же подтвердил и Паоло Бутиджелла, великий магистр доминиканского ордена. К тому же епископ понимал Сеттильяно: хоть рыба гниёт с головы, чистят-то её всегда с хвоста.
Между тем кардинал мрачно продолжал:
— Всему виной эта чумная придурь, что пошла с Пикколомини, и она нам ещё отрыгнётся, — голос Сеттильяно неожиданно сел. Он заговорил тише, с горьким надломом. — Когда в помещениях папского дворца слышишь скабрёзные анекдоты о монахах, когда всюду дурная самодеятельность в догматике, ересь о какой-то доброй природе человека, о ценностях разума, самопознании и значимости наук — чего ждать? Без Бога мы пусты и наги. Самопознание же вскрывает лишь нашу нищету и тщеславие, и ведёт к отвращению к самому себе… — Он тихо вздохнул. — Сегодня в скабрёзной шуточке, в критике священного текста больше зла, чем в этих тупых лютеранах. Из душ уходит Бог, вот в чём ужас. Человек, равный Богу… Глупцы. И где же они его увидели-то? — пробормотал он чуть тише, чуть покачиваясь.
Епископ понимающе вздохнул. Он тоже презирал новоявленных гуманистов. Эти смешные гордецы, вроде щенка Мирандолы, искренне убеждённые в нелепой сказочке о человеке, «мере всех вещей», что они знали о человеке? В гордыне своей считающие себя богами, но заканчивающие свой путь мерзейшими содомитами или отъявленными распутниками, зияя ещё при жизни чёрными провалами носов и заживо сгнивая от французской заразы, это они-то учат о равенстве человека Богу?
Кардинал тем временем вернулся к причине своего приезда.
— В эти нелёгкие дни Церкви предстоят новые испытания. От доминиканцев курия ожидает новых людей, чья святость будет бесспорна и чья честь не уронит достоинство Святой Инквизиции. Нужны люди истины и чести. Я понимаю, что прошу невозможного, но…
Да, он просил невозможного. Чума, пронёсшаяся по земле, уничтожила цвет духовенства — лучших и мудрейших. Они хоронили мёртвых и падали вслед за ними. Церкви опустели, пришлось набирать невежественных глупцов из провинции, просто выживших, рукополагать и отправлять в храмы. Они принесли с собой сотни заблуждений своей деревенской темноты, но кому их было просвещать? Следующие поколения были не лучше, ибо их учителями были те самые невежды. Прошло
Перейти
на страницу