Милосердная дорога — страница 22

Тема

умирания в одном из лучших стихотворений раздела «Близко то, что давно загадано…» –

В этот миг наяву свершается,

Что беззвучно таили дни,

Кто-то светлый ко мне склоняется

И, целуя, гасит огни.

Влияние Блока сказывается в том, что некоторая скованность интонаций сменяется вещами, написанными как бы одним дыханием: «Сердце ещё не разбилось…», «Близко то, что давно загадано…», «Я стучался в сердца людские…», «Страшно. Ушли, позабыли…», «Выйди в полночь. Площадь белая…».

Второй раздел — «Милосердная дорога», — как бы намечает выход из безысходности «Кладбища». Он начинается со стихотворения «А. Блоку», посланного ему Зоргенфреем из Крюкова, но написанного судя по дате, раньше. Стих Зоргенфрея делается более зрелым отточенным:

Молчание я не нарушу,

Тебе отдаю я во власть

Мою воспалённую лущу,

Мою неизбитую страсть.

Вершина лирики Зоргенфрея — «Горестней сердца прибой…». Лаконизм, предельная выверенность слов, леденящая обстоятельность рассказа как бы подчёркивают надрыв, глубокую душевную боль, отразившиеся в этом стихотворении. Попробуем показать на нём, с помощью каких художественных средств это достигается.

Горестней сердца прибой и бессильные мысли короче ,

Ярче взвивается плащ и тревожнее дробь кастаньет.

Холодом веет от стен, и сквозь плотные пологи ночи

Мерной и тяжкой струей проникает щемящий рассвет.

Скоро зажгут на столах запоздалые низкие свечи ,

Взвизгнет румынский смычок, оборвётся ночная игра .

Плотный блондин в сюртуке, обольщающий мягкостью речи,

Вынет часы, подойдёт и покажет на стрелки: Пора!

Ветер ворвался и треплет атлас твоего покрывала.

В мутном проходе у стен отразят и замкнут зеркала

Тяжесть усталых колонн и тоску опустевшего зала ,

Боль затуманенных глаз и покорную бледность чела .

Гулко стучит у подъезда, трепещет и рвётся машина,

Мутные пятна огней на предутреннем чистом снегу,

К запаху шелка и роз примешается гарь от бензина,

Яростно взвоет рожок и восход заалеет в мозгу.

Будут кружиться навстречу мосты , и пруды , и аллеи ,

Ветер засвищет о том, что приснилось, забылось, прошло .

В утреннем свете — спокойнее, чище, бледнее  —

Будем смотреть в занесённое снегом стекло.

Что же, не жаль, если за ночь поблекло лицо молодое ,

Глубже запали глаза и сомкнулся усмешкою рот  —

Так загадала судьба, чтобы нам в это утро слепое

Мчаться по краю застывших, извилистых вод.

Скоро расступятся ели и станет кругом молчаливо ,

Вяло блеснут камыши и придвинется низкая даль ,

Берег сорвется вперёд , в снеговые поляны залива…

Так загадала судьба. И не страшно. Не нужно. Не жаль .

(Жирным шрифтом выделены парные согласования, курсивом отмечены более сложные).

Художественный эффект предельно усилен за счёт увеличения и нарастания динамики к концу стихотворения. Сначала идут два парных согласованных звукосочетания. Во второй строфе уже идут тройные; на первой половине третьей строфы — возвращение к парным уравновешивается четвёркой словосочетания во второй половине. Четвёртая, пятая и начало шестой строфы проходят в тройных словосочетаниях. И перебив в начале шестой сменяется сложным, поистине симфоническим пятерным crescendo в последней строфе, законченной тройной фигурой — сквозь зубы. Это же стихотворение интересно близостью отдельных образов к «Шагам Командора» («Горестней сердца…» написано 28 апреля 1916 г., а 17 октября, как указывалось выше, Зоргенфрей просит Блока посвятит ему «Шаги Командора»). Ср.: «Тяжкий плотный занавес у входа» — «сквозь плотные пологи ночи мерной и тяжкой струёй», «в снежной мгле поёт рожок» — «яростно взвоет рожок», «ночь мутна» — «мутные пятна огней», «утреннем тумане» — «утреннем свете», а также темы пустоты, холода, зеркал, огней мотора, боя часов, тяжести, рассвета, бледности, смерти за сценой и т. д.

Строки, не несущие в себе перекликающихся словосочетаний, играют роль как бы нервной и дыхательной разрядки. К концу стиха нефункционирующих строк уже почти не остаётся; прихотливый узор звукописи пронизывает всё стихотворение сверху донизу.

Сатирическое стихотворение «Был как все другие…» (1913) — гротескный портрет либерального интеллигента, он «ждёт реформ», «как и все другие либералы, просто так с подругою живёт». О нём после его смерти «заметку тиснет “Речь”» и будет «лития особая, другая и особый либеральный поп». Здесь же болезненная «Чёрная магия», античная реминисценция «Терсит» и напоминающее «Стихи о России» Блока «Пытал на глухом бездорожье…»

Грызёт и скребётся у щели,

И точит кору, не спеша,

И в скользком, отверженном теле

Ликует живая душа.

Из стихов послереволюционного цикла особо выделяются три стихотворения, наиболее сильные и оригинальные и отразившие в то же время то, что сам Зоргенфрей назвал в «Воспоминаниях о Блоке» «сетованиями обывательского свойства». Таково стихотворение «Над Невой», написанное в бойком раёшном и отчасти даже маршевом ритме, близком «Двенадцати» и иронически контрастирующем с мрачной картиной опустевшего, разрушенного Гражданской войной зимнего Петрограда:

Крест вздымая над колонной,

Смотрит ангел окрылённый

На забытые дворцы,

На разбитые торцы.

Затем возникает образ Петра — одновременно библейского и исторического, как символ отречения от прошлого, разрыва с ним. Ритмический перебив окончательно переводит повествование в план фантастического гротеска:

— Что сегодня, гражданин,

На обед?

Прикреплялись, гражданин.

Или нет?

— Я сегодня, гражданин.

Плохо спал.

Душу я на керосин

Обменял.

В этих стихах происходит синтез трёх стихий, ранее присутствовавших в творчестве Зоргенфрея раздельно: лирической, сатирической и фантастической («Санкт-Петербург»). Появляются и какие-то новые стилистические моменты. Более спокойные эпические тона — в следующем стихотворении, отразившем начало НЭП’а:

Ещё скрежещет старый мир,

И мать еще о сыне плачет,

И обносившийся жуир

Ещё последний смокинг прячет,

А уж над сетью невских вод,

Где тишь — ни шелеста, ни стука —

Всесветным заревом встаёт

Всепомрачающая скука.

Кривит зевотою уста

Трибуна, мечущего громы,

В извивах зыбкого хвоста

Струится сплетнею знакомой,

Пестрит мазками за окном,

Где мир, и Врангель, и Антанта,

И стынет масляным пятном

На бледном лике спекулянта…

Последнее стихотворение сборника — «Вот и всё…» — один из вариантов эпитафии самому себе. Другой, неопубликованный — «Умер и иду сейчас за гробом…» — хранится в архиве М. Шкапской. Приведём его здесь:

Умер и иду сейчас за гробом —

Сам за гробом собственным иду —

То ныряя, лёжа по сугробам,

То соображая на ходу —

Как теперь свести концы с концами?

Тяжела ты, смертная стезя, —

Сто мильонов надо бы с чаями, —

Даже больше — а не дать нельзя.

Трудно умирать нам, бедным людям,

Что имел — то обменял давно.

Взять аванс под книгу «Все там будем?»

Кто же даст покойнику? — Смешно!

Дождь-то как по крыше колошматит.

Мародеры! Семь мильонов крест!

Напишу-ка в «Правду» — пусть прохватят

Всероссийский похоронный трест.

Холодно. Пронизаны ознобом,

Понемногу разбрелись друзья,

Вот теперь нас двое — я за гробом,

И

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *