Книга Балтиморов — страница 106
Тема
всего достать. А дальше оставалось только подмешать порошки к протеинам и пищевым добавкам, которые принимал Вуди.
— Но зачем ты это сделал?
— Я ему страшно завидовал.
— Ты? Завидовал Вуди?
— У родителей он ходил в любимчиках. Это было ясно. Все внимание только ему. Это я понял, когда нас разлучили и мне пришлось поехать в специальную школу . Родители просто выгнали меня из Балтимора. А вот Вуди держали при себе. Папа научил его водить машину, поощрял его заниматься футболом, водил его на матчи «Редскинз». А я в это время где был? Торчал в говенной школе, в часе езды оттуда! Он отнял у меня родителей, а потом и мою фамилию. В университете решил называться Гольдманом. Получил благословение моих родителей на то, чтобы наше имя красовалось у него на майке. Теперь он был Великий Гольдман, футбольный чемпион. Он был нам обязан всем, мы его на улице подобрали. И когда его спрашивали, кто он такой, он всегда говорил: я приятель Гиллеля. Точкой отсчета был я. А теперь, в университете, когда я представлялся, мне говорили: «Гольдман? Как Вуди, игрок футбольной команды?» Я больше не хотел, чтобы он играл, не хотел слышать фамилию лже-Гольдмана. И в конце лета, после смерти дедушки, решил действовать. Я наводил порядок в дедушкиных бумагах и нашел его завещание. Отец нам говорил, что дедушка своей последней волей оставил нам, Вуди, Маркусу и мне, шестьдесят тысяч долларов на троих. Так вот, это была ложь. В завещании дедушки Вуди вообще не упомянут. Но отец, чтобы не обижать своего драгоценного Вуди, решил его туда включить своей волей. Вуди стало слишком много, я должен был что-то с этим делать.
Для меня это был страшный удар.
Значит, это Гиллель разрушил карьеру Вуди. Это из-за него, после ссоры с ним, Вуди кинулся к Патрику Невиллу вечером 14 февраля, налетел на тетю Аниту, и она погибла.
А дядя Сол так долго жил после Драмы в балтиморском «Марриотте» не потому, что не хотел возвращаться в дом в Оук-Парке, а потому, что дом больше ему не принадлежал. К тому моменту он уже несколько месяцев сидел без работы, деньги кончались, он не мог больше выплачивать кредит. И банк в конце концов наложил арест на дом.
— Почему вы никому об этом не рассказывали? — спросил я Патрика.
— Чтобы не добавлять печалей твоему дяде. Вуди и Гиллель оба знали правду про талацен. Зачем же впутывать в это дело еще и твоего дядю? И стоило ли сообщать Гиллелю, что его отец растратил деньги бюро и заложил дом, чтобы спонсировать стадион в Мэдисоне? У твоего дяди не осталось ничего, только его достоинство. Я хотел его сберечь. Я всегда любил твою семью, Маркус. И всегда хотел вам всем только добра.
51
Коконат-Гроув, Флорида,
сентябрь 2011 года
Недели через три после того, как я присутствовал при демонтаже имени дяди Сола на стадионе, он позвонил мне. Голос у него был слабый. Сказал он только:
— Маркус, я себя неважно чувствую. Ты не мог бы приехать?
Я понял, что дело срочное, и забронировал билет на ближайший рейс до Майами.
Под вечер я уже был в Коконат-Гроув. Флорида плавилась под палящим солнцем. Перед дядиным домом, на ступеньках крыльца, сидела Фейт. По-моему, она ждала меня. По тому, как она обняла меня вместо приветствия, мне стало ясно, что случилось нечто серьезное. Я вошел. Он лежал в постели, в своей комнате. При виде меня лицо его просияло. Но он очень похудел и выглядел очень слабым.
— Маркус, как же я рад тебя видеть.
— Дядя Сол, что с тобой?
Тот дядя, что в последние месяцы вечно пребывал в дурном настроении, дядя, что выгнал меня из дому, был попросту болен. Ранней весной у него обнаружили рак поджелудочной железы, и уже тогда было известно, что ему осталось недолго.
— Я пытался лечиться, Марки. Фейт мне очень помогла. Когда она заезжала за мной и мы куда-то исчезали, она возила меня на сеансы химиотерапии.
— Но почему ты ничего мне не сказал?
Он собрался с силами и расхохотался:
— Потому что я тебя знаю, Марки. Потому что ты бы с ног сбился, мотался бы по всем возможным врачам, пожертвовал бы всем, чтобы сидеть со мной, а мне это было не нужно. Нечего из-за меня портить себе жизнь. Ты должен жить.
Я присел на краешек его кровати, он взял меня за руку:
— Это конец, Марки. Мне уже не выздороветь. Я живу последние месяцы. И хочу прожить их с тобой.
Я обнял его и прижал к себе. Очень крепко. Мы оба плакали.
Никогда не забуду те три месяца, что мы провели вместе, — с сентября по ноябрь 2011 года.
Раз в неделю я ездил с ним к онкологу, в больницу Маунт-Синай в Майами. Про болезнь мы с ним не говорили никогда. Он вообще не желал ее обсуждать. Я часто спрашивал:
— Ты как?
И он отвечал со своим знаменитым заносчивым видом:
— Как нельзя лучше.
Иногда мне удавалось переговорить с его врачом.
— Доктор, сколько ему осталось?
— Трудно сказать. Держится он скорее хорошо. Ваше присутствие очень его приободрило. Лекарствами мы его не вылечим, но поддержать на какое-то время сможем.
— Вы говорите «какое-то время». Вы имеете в виду дни, недели, месяцы, годы?
— Прекрасно понимаю ваше состояние, мистер Гольдман, но точнее я сказать не могу. Возможно, несколько месяцев.
Я видел, что он все больше слабеет.
В конце октября было несколько тревожных звоночков. Однажды его стало рвать кровью, и я срочно повез его в Маунт-Синай. Его на несколько дней оставили в больнице, и вышел он совсем обессиленный. Ходить уже не мог, уставал. Я взял напрокат инвалидную коляску и возил его на прогулки по Коконат-Гроув. Эта сцена чем-то напомнила мне Скотта в тачке. Я сказал об этом ему, и он хохотал до слез. Я любил, когда он смеялся.
В начале ноября он уже с трудом вставал с постели. Почти не двигался. Лицо у него стало землистое, черты заострились. Трижды в день к нему домой приходила медсестра. Я спал уже не в гостевой комнате. Он так об этом и не узнал, но ночи я проводил в коридоре, у его открытой двери, чтобы следить за ним.
Физическая слабость не мешала ему говорить. Я часто вспоминаю наш с ним разговор накануне его ухода — в канун Дня благодарения.
— Сколько времени ты не праздновал День благодарения? — спросил дядя Сол.
Перейти
на страницу