Карнавал теней — страница 78
Тема
и родичей Чезаре. И даже исполнила серенаду гостям, чего давно не делала, странствуя в чужом обличье.
Канарейка в клетке жила,
И смотрела птичка на волны.
«Для чего Господь дал крыла?
Что мне с ними делать, Мадонна?»
Чайка реет вдоль синих вод,
Гордый кречет ищет поживы.
Канарейка в клетке живёт,
Если только пленники живы.
«Горький хлеб не есть взаперти
И воды текучей напиться…
О, Мадонна, ты погляди
На свою бескрылую птицу!»
И в ответ Царица Небес
Мальчугана к ней подослала,
Что, откинув дверцу, исчез.
И неволи как не бывало!
Не закрыть зарю на замок,
Улетит она без возврата.
И глядит крыло на восток,
А другое смотрит на запад.
Но когда окончилась песня, внезапно лопнула струна, зажатая сестрой слишком сильно.
И ни кровинки не было у Клариче в лице. Меня не обманешь! И вот, не слушая похвал, она поднялась в свои покои. Я – за ней.
И обомлел, стоя у самых дверей, потому что услышал, как моя гордая сестра рыдает в голос, словно кухонная девчонка!
Тщетно крутилась возле неё старуха-горничная, пытаясь хоть немного успокоить. Сестра была безутешна. Но мне почудилось, что я слышу тихий ответ Клариче:
– Он не придёт.
– Кто? – не удержался я и вошёл к сестре в комнату. – Что же случилось, Клариче? Почему ты…
Она посмотрела на меня глазами, полными слёз. Было ясно, что сестра совершенно не желает никого видеть.
– Я потеряла свой перстень, – сказала Клариче, – не знаю, как так…
В голосе её была бесконечная грусть. Такого мне ещё не доводилось слышать.
– Ну, ну, сестра, – протянул я, на самом деле испугавшись не на шутку, и снял свой перстень с аквамарином, – плачут от горя, а худшее не сбылось…
Я надел свой перстень ей на палец.
– Об этом ли плакать?! Завтра мы пойдём на Сан-Марко смотреть канатоходцев. А прошлая утрата стоит ли слёз твоих? Было – и нет.
Но сестра расплакалась пуще прежнего.
– Идите, идите, синьор, – напустилась на меня горничная Чезаре, – вы совсем ни черта не понимаете!
Я вышел весь багровый. Где уж мне понять? Я только догадываюсь. Если дело в том наглом ухаре, что носит цветастый плащ и не отзывается на окрик, я вызову его на бой, несомненно! Ещё ни один кавалер не заставлял мою сестру плакать. Смеяться – это пожалуйста! Да кем он себя возомнил, этот кавалер Домино!
Но на следующий день сестра снова была спокойна, хотя мало говорила. После торжественной мессы в Сан-Марко мы вышли на площадь, полную народа. Карнавал подходил к концу, и христиане торопились нагуляться вволю. Каждого жонглёра и акробата приветствовали словно короля, а после прославленного на весь христианский свет Пролёта ангела площадь обратилась в бурлящее море. В этой мешанине звуков и красок уже не понять было, где господин, где слуга, словно вернулся золотой век Сатурнов. Но в удалое, разухабистое пение то и дело вплетались великопостные гимны:
Кто возжелал спасенья, тот спасён,
Кто в жизни не смирится с волей вражьей!
Души не выставляет на продажу
Тот, кто однажды угодил в полон.
Но если не дано избыться горю
И в мире Богу править не дано,
К чему нам небо, и земля, и море,
Елей и хлеб, веселье и вино?
Над висельником враз верёвка рвётся:
Невинному не суждено пропасть.
Гляди же, он ликует и смеётся,
Как самый чистый ангел среди нас,
Как ясный день и колокольный звон!
Кто возжелал спасенья, тот спасён!
Что поделаешь? Не так полна была бы радость, если не знает человек, что она пройдёт.
Но увы, ничто не трогало Клариче. Я видел, как томится на чужом празднике её душа. До самой Пьяцетты сестра не сказала ни слова ни мне, ни отцу. Как вдруг со стороны аркады Дворца Дожей до нас долетел высокий, мягкий и чуть взволнованный голос:
Древо худое в далёкие дни
Плода не дало, не дало тени.
Клариче ускорила шаг, будто окликнули её, да так, что мы с отцом отстали.
Тут-то мы все увидели стоящего возле колонны человека в плаще, усеянном золотыми ромбами. Теперь я наконец мог разглядеть этого молодца! Гладкая смуглая кожа, крупный нос с горбинкой, глаза, что маслины, весёлые или грустные – не поймёшь. А ресницы густые, что у стыдливой барышни. Такому бы прельщать цыганок да бренчать под чужими окнами. Хлыщ! Хулиган! Чёрт карнавальный! Никогда не понимал, что в таких дамы находят…
– Проклял Сын Божий, – подхватила Клариче.
– Её красоту.
Мёртвой пребудешь в цвету…
Песня оборвалась, едва этот ухарь увидел Клариче. Он сразу опустил взгляд и как-то ссутулился, но потом опомнился и снял шляпу перед моей сестрой. Тут я заметил чуть поодаль две высокие фигуры. Один был старец в золотом одеянии с лукавой улыбкой на устах. Он словно хотел усмехнуться: «Иди, иди!» Так, что сперва я решил: это – отец юноши. А рядом со стариком стояла прекрасная особа в платье цвета серебряной чешуи.
Молодец даже не поклонился Клариче, только, потупившись, протянул ей что-то на ладони.
– Я достану тебе перстень со дна моря, – робко начал он, – как и обещал.
Однако, увидев на пальце моей сестры новый перстень, юноша совсем раскис.
– Оставь, – ласково сказала Клариче, – я отдала его с радостью. Тому, о чём не жалеют, какой же возврат?
– Зато я жалею, – ответил парень, шмыгнув носом, – заклад уж больно хорош за слугу, что не умней господина. Сбежал от хозяина, чтобы всё за ним повторить.
Клариче взяла его за руку и погладила длинную белую ладонь. Затем заглянула в лицо. Щеки её покраснели.
– А разве ты сам не господин себе? – спросила она с улыбкой. – Дзани! Если и повторится что на свете, пусть будет так. Мёртв был, но жив, пропадал и нашёлся!
И сестра надела ему свой перстень. Дзани сдавленно охнул, а Клариче засмеялась, заливисто и легко. У меня потеплело на душе. До чего же приятно видеть сестру такой! Эх, подождёт мой вызов!
– Любезная моя! – воскликнул отец и, держа трость, как маршальский жезл, подступил к незнакомцу. – И как это понимать? Значит, снова проделки?
– Нет же, папа, – сияя улыбкой, отвечала Клариче, – этот кавалер нашёл мой перстень!
– Так-так! – с напускной строгостью начал отец. – Вы, сударыня, взялись за старое и высмеиваете в Венеции молодых людей так же, как в Тоскане? Надеюсь, несчастному юноше не пришлось из-за вас наглотаться солёной воды?
– Клянусь вам, синьор, – не на шутку перепугался Дзани, – я нисколечко не…
– Молчите, юноша, – оборвал его наш отец, – я лучше знаю свою дочь. Но понимаю,
Перейти
на страницу