Фаворит 11. Русский век — страница 68
Тема
уже немало где переходят на механизмы. И зачем крестьянин?
И пусть селяне меньше должны отрабатывать барщину или переходить на выплату деньгами, но поместье отдельно взятого барина всё ещё приносило сопоставимый доход с тем, как было до отмены крепостного права. Особенно с учётом денежных выплат государства.
Огромное количество людей не может прокормиться где бы то ни было в другом месте. Но нам того и не надо было. Заводы строились, пятилетка заканчивалась, принят план на новую пятилетку. И колоссального роста промышленности не предусматривалось.
Я посчитал, что рост промышленного производства в тридцать-тридцать пять процентов будет более чем достаточен. Это с учётом того, что уже по России насчитывается более ста двадцати фабрик и заводов. Просто рынок не будет успевать развиваться. И даже с учётом продажи русских товаров в Польшу, с расширением рынка новыми землями, всё равно возможно перепроизводство.
Так что всё нужно делать по уму: считать, анализировать и только тогда принимать стратегические планы. Такая, частью плановая экономика выходила, как я, бывший когда-то большевиком, люблю.
А потом, весной, когда многие проблемы были решены и стало понятно, что социального бунта не случится, хотя Тайная канцелярия продолжала свою работу, я, канцлер Российской империи Александр Лукич Норов, отправился в поместье.
Конечно, взял жену, детей. Почему-то очень захотелось ещё и третьего ребёнка. И зачать его на том самом озере, где у нас с Юлей впервые было полноценное, наполненное любовью и страстью близкое общение.
Моё поместье — это уже город. Учебные заведения, которые раскинулись на моих землях, предполагали наличие и трактиров, и магазинов, ателье. Тут же было и производство.
Причём если всё станкостроение, металлообработку я отправил или в Тулу, или под Петербург — в Сестрорецк, Петрозаводск, — то сахарные заводы, винокуренные заводы, заводы по производству подсолнечного масла и сливочного топлёного масла, сыров, два консервных завода… и много-много ещё чего — всё это было на землях моего поместья, и работало на этих предприятиях уже более тысячи человек. Вольных, с которыми заключался договор на службу или работу.
Но я требовал, чтобы конкретно моя усадьба находилась подальше от любых предприятий, чтобы то самое озеро, которое уже очищено и при всём желании там не найти пиявок, всё ещё казалось первозданным.
— Ты всё сделал. А что дальше? — спросила Юля, когда я поглаживал её обнажённое тело, принимающее майский загар.
— Я всё сделал? И ты что, больше ничего не хочешь? — в шутливой форме сказал я, начиная поглаживать там, где просыпаются женские желания.
— С тобой я это хочу всегда. Но я же не о том, — с придыханием сказала Юля.
Да и я понимал, что она не о том. Но я ведь о своём. Так что серьёзный разговор продолжился ещё через двадцать минут, когда мы сделали это и уже пошли искупнуться в прохладной воде. Нам нужно было охладиться, а то не столько солнце, сколько эмоции до жара согревали.
— Я понимаю, о чём ты меня спросила. Всё самое важное я сделал. Мы выиграли главное — свои войны, приросли новыми важными территориями. В Европе теперь ни одна пушка не стрельнет, если Россия на то не даст согласия, — я улыбнулся. — Но теперь начинается самое сложное. Теперь всё это нужно сохранить, приумножить, чтобы передать нашим детям, не расплескать. Так что будем наслаждаться тем отдыхом, который у нас сейчас есть, ибо впереди ещё очень много работы.
— Убери этих соглядатаев, — потребовала Юля, когда в дальних кустах проблескнул оптический прибор. — Никак не привыкну к тому, что должна любить тебя и это кто-то видит.
Я развёл руками. Сам прекрасно всё понимал, но уже привык. Правда, за всё время пришлось не менее дюжины человек уволить из моей личной охраны, так как они влюблялись в Юлю. И эта влюблённость становилась серьёзной проблемой для организации охраны. Да прикажи она одному из них убить меня, а за это… Убили бы.
Но я должен был подавать пример. Собственная безопасность — дело государственное. Не может случиться так, что русского государя смогут убить какие-нибудь неумехи, как, к примеру, Алексадра II в иной реальности. К сожалению, но всегда найдётся тот, кто захочет сделать пакость правителю или людям, которые находятся рядом с ним.
А потом, после целого месяца отдыха, началась работа. К сожалению, умер Прокофий Никитич Демидов. Нужно было решить вопрос о его наследстве. Там четыре сынка, из которых заводчиком можно было бы только младшего считать. В иной реальности, между прочим, тяжбы растянулись на годы, когда заводы почти не работали.
Нужно было решать и с бюджетом. Без меня решительные меры Шувалов не предпринимал. Золотой запас — моя прерогатива. Выплаты помещикам оказались слишком высокими, так что пришлось своим личным распоряжением залезать в золотую кубышку в сотни тонн металла.
Но кто говорил, что вторая жизнь окажется легче первой? Но то, что она явно ярче и интереснее, более великая и где я смог максимально раскрыть себя, — это факт.
И я просил Господа, чтобы третьей жизни Он мне не давал. Ибо осознавать впоследствии, что я больше не увижу своих деяний в этой России, было бы мучительно больно. Но посмотреть бы глазами своих потомков, к чему все мои дела привели.
Эпилог
Когда меня не станет. Я буду петь голосами. Своих детей, и голосами их детей. Нас просто меняют местами. Такой закон сансары… круговорот людей…
Баста.
Эпилог.
15 сентября 1800 года
— Если есть на свете рай — то это наш гавайский край! — сказал я.
— Ты что-то сказал? — проскрипела моя старуха.
— Да так, неважно, — пробурчал я.
— Ну ладно… Ты в последнее время часто говоришь сам с собой, — сказала Юлиана и направилась к океану.
Не без труда, с хрустом костей, приподнялся из шезлонга, по-нашему — лежанки. Огляделся. А ляпота же какая! Красота. Впервые я на Гавайских островах, почти что проездом, но влюблен в эти места, аж до зуда. Богата же Россия-матушка на экзотику.
— Твои кости хрустят уже громче, чем океан, — пошутила Юля, заметив, что я приподнимаюсь и, наверное, решившая посмотреть — не развалюсь ли на составляющие части.
— Девяносто лет в обед, любимая, — сказал я, разминая свои конечности. — Пора бы и похрустеть.
— И не говори. И чем же мы так провинились перед Господом Богом, что столько живём, — сказала она, а я рассмеялся.
Вот и жизнь
Перейти
на страницу