Человек из СССР — страница 3
Тема
отвечу. Ах, какая ты глупая, — ну конечно, нет. Да, он обыкновенно сам правит, но сегодня — нет. Что ты говоришь?
А тебе, собственно, какое дело, тороплюсь ли я или нет? Она замужем?
Кто?
Да вот эта…
Ах, эта… Да, кажется. Впрочем, она живет одна.
(У телефона.) Какая гадость! Неужели он это сказал? (Смеется.) Что? Ты должна кончать? Кто тебе там мешает говорить? Ах, понимаю, понимаю… (Певуче.) Ауфвидерзээйн.
(Марианне.) А вы говорили недолго. Я думал — будет дольше.
(Марианне.) Двадцать копеечек с вас. Спасибо. Это мой первый заработок сегодня.
(Кузнецову.) Почему же вы думали, что выйдет дольше?
Хотите выпить что-нибудь?
Вы что — принимаете меня за барышню при баре?
Барбарышня.
Не хотите — не надо. (Таубендорфу.) Коля, значит, — до завтра. Не опаздывай.
(Кузнецову.) Погодите. Сядемте за тот столик. Так и быть.
Огромный зал не вмещал грандиозного наплыва публики.
Знаете что, Федор Федорович, потушите, голубчик, большой свет. Только лишний расход. (Он садится в плетеное кресло у стойки и без интереса просматривает газету. Потом задумывается, раза два зевает.)
(Подходит к столику на авансцене, у которого сели Марианна и Кузнецов.) Что прикажете? Вина, ликёру?
Все равно. Ну, скажем, шерри-бренди.
Странно: мне Ольга Павловна никогда ничего не рассказывала про вас.
И хорошо делала. Вы завтра вечером свободны?
А вам это очень интересно знать?
В таком случае я вас встречу ровно в десять часов, в холле гостиницы «Элизиум». И Люлю притащите. Я буду с Таубендорфом.
Вы с ума сошли.
И мы вчетвером поедем в какое-нибудь резвое место.
Нет, вы совершенно невероятный человек. Можно подумать, что вы меня и мою подругу знаете уже сто лет. Мне не нужно было пить этот ликёр. Когда я так устаю, мне не нужно пить ликёр. А я ужасно устала… Эти съемки… Моя роль — самая ответственная во всем фильме. Роль коммунистки. Адски трудная роль. Вы что, — давно в Берлине?
Около двух часов.
И вот представьте себе, — я должна была сегодня восемнадцать раз, восемнадцать раз подряд проделать одну и ту же сцену. Это была, конечно, не моя вина. Виновата была Пиа Мора. Она, конечно, очень знаменитая, — но, между нами говоря, — если она играет героиню, то только потому, что… ну, одним словом, потому что она в хороших отношениях с Мозером. Я видела, как она злилась, что у меня выходит лучше…
(Таубендорфу, через плечо.) Коля, мы завтра все вместе едем кутить. Ладно?
Как хочешь, Алеша. Я всегда готов.
Вот и хорошо. А теперь…
Барон, найдите мою сумку, — я ее где-то у телефона посеяла.
Слушаюсь.
А теперь я хочу вам сказать: вы мне очень нравитесь, — особенно ваши ноги.
(Возвращается с сумкой.) Пожалуйте.
Спасибо, милый барон. Пора идти. Здесь слишком романтическая атмосфера. Этот полусвет…
(Встает.) Я всегда любил полусвет. Пойдемте. Вы должны мне показать дорогу в пансион Браун.
А ваша шляпа, господин Кузнецов?
Не употребляю. Эге, хозяин задрыхал. Не стану будить его. До свидания, Федор Федорович, — так вас, кажется, величать? Коля, с меня сколько?
Полторы марки. Чаевые включены. До завтра, Марианночка, до завтра, Алеша. В половине девятого.
А ты, солнце, не путай. Я сказал — в восемь.
Кузнецов и Марианна уходят.
(Приподымает край оконной шторы, заглядывает.) Удивительная вещь — ноги.
Тише, не разбудите старикана.
По-моему, можно совсем потушить. И снять этот плакат. Вот уж напрасно я постарался. Цы-ган-ский хор.
(Зевает.) Х-о-ор. Да, плохо дело. Никто, кажется, не придет. Давайте, что ли, в двадцать одно похлопаем…
Что ж — это можно…
Они садятся у того же столика, где сидели Кузнецов и Марианна, и начинают играть. Ошивенский спит. Темновато.
Занавес
ДЕЙСТВИЕ II
Комната. Налево окно во двор. В задней стене дверь в коридор. В левом углу зеленого цвета кушетка, на ней зеленая яйцевидная подушка; рядом столик с круглой лампой. У правой стены за зеленой ширмой постель: видна зрителю только металлическая шишка изножья. Посредине круглый стол под кружевной скатереткой. Подле него в кресле сидит Ольга Павловна Кузнецова и вышивает шелковую сорочку. Она в очень простом темном платье, не совсем модном: оно просторнее и дольше, чем носят теперь; лицо молодое, мягкое; в нежных чертах и в гладкой прическе есть что-то девичье. Комната — обыкновенная комната обыкновенного берлинского пансиона, с потугами на буржуазное благополучие, с псевдо-персидским ковром, с двумя зеркалами: одно в дверце пузатого шкапа у правой стены, другое — овальное — на задней стене; во всем какая-то неприятная пухлявая круглота, в креслах, в зеленом абажуре, в очертаньях ширмы, словно комната развилась по концентрическим кругам, которые застыли там — пуфом, тут — огромной тарелкой, прилепившейся к пионистой обойной бумаге и родившей, как водяной круг, еще несколько штук помельче по всей задней стене. Окно полуоткрыто — весна, светло; время — послеобеденное. За окном слышны звуки очень плохой скрипки. Вышивая, Ольга Павловна прислушивается, улыбается. Скрипка последний раз потянулась, всхлипнула и умолкла. Пауза. Затем за дверью голос Кузнецова: «Wo ist mein Frau?» и сердитый голос горничной: «Da — nächste Tur» .[2]
(Все бросает, бежит к двери, открывает ее.) Алеша, я здесь. Иди сюда.
(Входит, через руку перекинут макинтош.) Здравствуй. Что за манера сидеть в чужой комнате?
Марианна ничего не имеет против. А у меня в комнате убирают — я поздно встала. Клади пальто.
А она сама-то где?
Право не знаю. Ушла куда-то. Не знаю. Алеша, уже прошло четыре дня, а я прямо не могу привыкнуть к тому, что ты в Берлине, что ты ко мне приходишь —
(Прогуливается, поднимает со столика снимок в рамке.) Тут жарко и скверно пахнет духами. Кто этот субъект?
— что не нужно ждать от тебя писем, думать о том, где ты, жив ли…
Это кто, ее муж, что ли?
Да, кажется. Я его не знаю. Садись куда-нибудь. Ты не можешь себе представить, какою Россия кажется мне огромной, когда ты туда уезжаешь. (Смеется.)
Глупости какие. Я, собственно говоря, зашел только на минуту. У меня еще уйма дел.
Ну, посиди немножечко, пожалуйста…
Я попозже зайду к тебе опять. И прилягу.
Десять минут можешь остаться… Я хочу тебе что-то сказать. Что-то очень смешное. Но мне как-то неловко сказать, может быть, потому что я тебе сразу не сказала, когда ты приехал…
(Сел.) В чем дело?
В понедельник, около девяти — в день твоего приезда, значит, — я шла домой и видела, как ты прокатил с чемоданами на автомобиле. Я, значит, знала, что ты
Перейти
на страницу