Жизнь в четырех собаках. Исполняющие мечту — страница 102

Тема

девочки — в месте былой припухлости, превратившейся когда-то в смертельную саркому, только в зеркальном отражении, а именно с другой стороны щипца — от воздействия кончика штыря появилась небольшая вмятина. И опять рядом с прорезающимся новым зубом. По форме и размерам вмятина соответствовала бывшему наросту. Но теперь вместо нароста я увидела ямку, что тоже было очень плохо. Травматическое сдавливание мягких тканей в дальнейшем могло вызвать непредсказуемые последствия. Настала моя очередь орать. Я взвыла внутренне: «Неужели опять?!» Мысленно раздавливая каблуком страшный посыл мозга, будто уничтожая ядовитого гада, я истребляла малейшую вероятность повторения кошмара.

Я застыла в исступлении. Слух улавливал слова мужа. Всхлипывая, он оправдывался.

Внезапно заручившись возникшей внутренней уверенностью и взяв себя, наконец, в руки, я твердо завила, что ничего страшного не случилось и все заживет. Анфиса моментально смолкла, а супруг принялся тискать девочку в объятиях. Обнимая Анфису, он уговаривал ее перестать доказывать, что она — та самая Анфиса. Анфиса, которая пришла.

Виной всему были мы — недоверчивые, духовно нестабильные существа. Одним словом — люди. Мы противоречивы, всегда двусмысленны, не способны просто верить. Мы выискиваем и жаждем свидетельств веры, потому что души наши приземлены. И Создатель шлет нам вещие подтверждения. Поначалу благие, что вызывают душу на полет. Если же душа не откликается и не устремляется навстречу небесному добру, то получает другие свидетельства, но те уже принимают форму страданий во имя веры. Одно утешительно: выбор всегда остается за человеком. Сомневаться и вопрошать, терзаться и нудить, либо преодолевать и воспарять, радоваться и верить — решать ему.

Получив последнее предупреждение, мы восприняли его правильно: стали радоваться и верить. Миновало три дня, и с нёба Анфисы исчезла вмятина — как будто ее там и не было, — а присмиревший муж признался мне по секрету, что окончательно поверил в Анфису. Он воспарил…

Веха. То была веха, после которой Анфиса обрела душевный покой в своей второй жизни. Впредь все ее былые манеры и выходки, повторяемые изо дня в день, воспринимались и истолковывались нами как само собой разумеющиеся, присущие Анфисе от ее сотворения.

В ближайшие после истории со штырем выходные, мы с мужем прогуливались по полю. Анфиса и Наян рыскали впереди. Вдруг над ними появились две белоснежные птицы — голубь и голубка. Голуби летали над борзыми низкими кругами. Непривычным было присутствие в поле белых голубей. В прилегающих к городу оазисах нетронутой природы бытуют обычно сизые, дворовые, или же серенькие дикие голуби (горлицы). Я подумала, что белая чета похожа на ангелов, оберегающих нынешний союз Анфисы и Наяна. Супруг озвучил мои мысли. Голуби-ангелы были для нас воплощением соединившихся в нашем миру душ брата и сестры.

Муж не заметил в птицах никаких особенностей, а я не стала акцентировать его внимание на том, что увидела. У белых голубей были неземные глаза. Большие, с продолговатым миндалевидным разрезом, с роговицей рыжего цвета и такими же ресницами, они напоминали человеческие. Но их взор говорил об ином. Когда-то я видела эти глаза. Взгляд — всеведущий, бесстрастный, справедливый.

Точно такие глаза были в моем видении у неземного человека, который вынес вердикт о неизбежной смерти Анфисы и нашем с ней последующем воссоединении на земле. Этот — похожий на человека, но стоящий неизмеримо выше в иерархии мира — индивид, наделенный велениями Творца, явил тогда свое прекрасное лицо с безупречными чертами и неземной красоты глазами.

Белые ангелы в голубином обличии кружили впереди Наяна и Анфисы на протяжении всей прогулки, символизируя их хранимый от опасностей жизненный путь.

После исполнения девочке четырех месяцев, у нее, как и у всех борзых, пошел стремительный рост. Она быстро увеличивалась в длину и высоту. Анфиса, еще недавно едва достающая спиной до сидения дивана, теперь возвышалась над ним животом. Новый рост позволил девочке вернуться к своей стародавней манере: присаживаться на диван, свешивая задние ноги, а передние упирать в пол. Так делала одна Анфиса. Нам нравилось видеть ее в этой сидячей, потешной, почти человеческой позе. Когда вторично подрастающая Анфиса впервые присела на диван, все домочадцы обрадовались, что снова могут наблюдать излюбленную манеру любимейшей борзой. Мы смеялись и обнимали девочку, а она, понимающе улыбаясь, вдобавок прилегла, как барынька, на локоток…

Начиная с пяти месяцев, Анфиса возобновила многие свои давние привычки, столь милые моему сердцу.

Она переживает за меня, когда я купаюсь. Дверь в ванную комнату прикрывается только наполовину, чтобы девочка видела меня и могла войти в любой момент. Иначе же своими орлиными когтями она с остервенением скребется в дверь, пока я не открою. Анфиса полагает необходимым следить, чтобы в ходе купания я не утонула. Она лежит напротив приоткрытой двери, тяжело вздыхает и не спускает с меня глаз. Периодически девочка подходит к ванне, целуется со мной и возвращается к своей наблюдательной позиции. Когда купание заканчивается, а я оказываюсь стоящей на кафельном полу, Анфиса резво вскакивает с охранного места и с веселой улыбкой убегает. Она спешит сообщить кобелям радостную весть: «Хозяйка благополучно покинула ванну — опасность миновала!»

Как и в незапамятные времена, Анфиса тщательно исследует содержимое покупок, поочередно погружая в сумки и кульки голову. Иногда в высунувшейся пасти бывает зажат съестной продукт, заинтересовавший девочку, и она демонстративно выплевывает его себе под ноги. Анфиса неизменно получает кусочек от понравившегося продукта из наших рук.

Девочка, как и раньше, не оставляет без внимания мои обновки. Я верчусь перед зеркалом, а она наблюдает с философской ухмылкой: «Слаб и зависим человек — сколько ж вещей ему надобно! То ли дело собака — одна шубка, и довольно. Помоют, причешут и опять как новая».

Я читаю мысли Анфисы и стеснительно прячу взгляд. Извиваясь, как змейка, и приветливо помахивая правилом, Анфиса подходит ко мне, с серьезным видом обнюхивает новую вещь и одобрительно заглядывает в глаза: «Добротно, красиво, тебе идет. Не думай, что я не рада. Мне всегда приятно, когда тебе хорошо!» Девочка подает лапку: она извиняется за свои мудрствования, которыми вогнала меня в краску. Я целую ее лапку, и ощущаю запахи степи, полевого разнотравья и пыли проселочных дорог.

С полугода Анфиса повиливает при ходьбе бедрами, и мы, как в минувшие времена, засматриваемся на ее кокетливую походку.

Ни Наян, ни Сармат опять не могут угнаться за Анфисой. Сармат злится, а Наян невозмутимо созерцает полеты сестры над землей и только делает вид, что пытается ее догнать. На самом деле ему достаточно того, что единоутробная душа возлюбленной сестры существует в земном теле и находится

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *