Зима тревоги нашей — страница 84

Тема

всю игру. Она хочет все время держать палец на предохранителе гранаты. А почему – не знаю.

Я свернул с Главной улицы на Вязовую и увидел у старинного дома Хоули «крайслер», похожий не столько на товарный вагон, сколько на катафалк, – черный, но не блестящий, потому что он был весь в дождевых капельках и маслянистых брызгах расплеснутой на шоссе грязи. Свет его фар смягчали матовые стекла.

Наверно, было очень поздно. В спящих домах на Вязовой не светилось ни одно окно. Я весь промок и вдобавок ступил где-то в лужу. Башмаки у меня жирно чавкали при каждом моем шаге.

Сквозь затуманенное ветровое стекло виднелся человек в шоферской фуражке. Я подошел к этой машине-монстру, постучал по стеклу, и оно сразу с электрическим подвыванием поползло вниз. В лицо мне пахнуло ненатуральной свежестью кондиционированного воздуха.

– Я Итен Хоули. Вы меня ищете? – И я увидел зубы – блестящие зубы, выхваченные из сумрака автомобильной кабины нашим уличным фонарем.

Дверца отворилась сама собой, и из «крайслера» вышел худощавый, хорошо одетый мужчина.

– Я от телевизионной студии «Данскам, Брок и Швин». Мне надо поговорить с вами. – Он посмотрел на шофера. – Только не здесь. К вам можно зайти?

– Что ж, зайдемте. У нас, наверно, все спят. Если вы будете говорить тихо…

Он пошел следом за мной по мощеной дорожке, проложенной через топкий газон. В холле горел ночник. Когда мы вошли, я поставил нарваловую трость в слоновую ногу.

Потом включил лампочку для чтения на спинке моего большого кресла с продавленными пружинами.

В доме стояла тишина – но какая-то не та тишина, что-то в ней чувствовалось неспокойное. Я посмотрел вверх, на двери спален, выходившие на площадку второго этажа.

– Наверно, что-нибудь серьезное, раз вы так поздно.

– Да.

Теперь я разглядел его. В этом лице представительствовали зубы, не получая никакой поддержки от усталых, но настороженных глаз.

– Мы не хотим гласности. Год выдался тяжелый, вы сами знаете. Скандал с викториной выбил у нас почву из-под ног, а тут еще эта история с комиссиями конгресса. Приходится быть осторожным. Сейчас очень опасное время.

– Может, вы мне все-таки скажете, в чем дело.

– Вы читали сочинение вашего сына «Я люблю Америку»?

– Нет, не читал. Он хотел преподнести мне сюрприз.

– И преподнес. Я не понимаю, как мы сразу этого не обнаружили, но факт остается фактом. – Он протянул мне голубую папку. – Прочтите, где отчеркнуто.

Я сел в кресло и открыл ее. Текст был напечатан то ли на пишущей машинке, то ли на одной из новых типографских машин с таким же шрифтом, но поля были все исчирканы жирным черным карандашом.

Что такое человеческий индивидуум? Атом, почти невидимый без увеличительного стекла, пятнышко на поверхности Вселенной; ничтожная доля секунды, несоизмеримая с безначальной, бесконечной вечностью; капля воды в бездонных глубинах, которая, испарившись, улетает вместе с ветром; песчинка, которой не долго ждать возврата к праху, породившему ее. Неужто же существо, столь малое, столь мелкое, столь преходящее, столь недолговечное, противопоставит себя поступательному движению великой нации, что пребудет в веках, противопоставит себя последующим порожденным нами поколениям, которые будут жить, доколе существует мир? Обратим же взоры к своей стране, возвысим себя чистым, бескорыстным патриотизмом и убережем отечество наше от всех грозящих ему опасностей. Чего мы стоим, чего стоит тот из нас, кто не готов принести себя в жертву на благо родной страны?

Я перелистал всю тетрадку и везде увидел следы черного карандаша.

– Узнаете?

– Нет. Ужасно знакомо… это что-то прошлого века.

– Правильно. Генри Клей. Речь, произнесенная в тысяча восемьсот пятидесятом году.

– А остальное? Тоже Клей?

– Нет. Надергано отовсюду. Тут и Дэниел Уэбстер, и Джефферсон, и даже – господи, прости! – кусочек из второй вступительной речи Линкольна. Я просто не понимаю, как это проскочило. Наверно, потому, что сочинений были сотни. Слава богу, что мы все-таки вовремя спохватились. Представляете себе? После всей этой истории с Ван Дореном [35].

– Сразу видно, что не детская рука.

– Не понимаю, как это случилось. И ведь если бы не открытка, так бы все и прошло.

– Открытка?

– Открытка с видом Эмпайр-стейт-билдинг.

– Кто же ее прислал?

– Анонимная.

– Откуда она послана?

– Из Нью-Йорка.

– Покажите ее мне.

– Она у нас в сейфе на случай каких-нибудь неприятностей. Но ведь вы не пойдете на это?

– Что вам от меня нужно?

– Мне нужно, чтобы вы все забыли – будто ничего и не было. И если вы согласны, мы тоже так сделаем будто ничего и не было.

– Забыть это нелегко.

– Да слушайте, я просто говорю, чтобы вы держали язык за зубами и не причиняли бы нам никаких неприятностей. Год был тяжелый. Перед президентскими выборами к чему угодно придерутся.

Я захлопнул красивую голубую папку и отдал ему.

– Никаких неприятностей не будет.

Его зубы блеснули, как двойная нитка жемчуга.

– Я так и знал. Я так и говорил там, у нас. Я поинтересовался вами. У вас хорошее досье. Вы из почтенной семьи.

– Теперь, может быть, вы уйдете?

– Смею вас уверить, я понимаю ваши чувства.

– Благодарю вас. А я понимаю ваши. Что можно похоронить, того будто и не было?

– Мне бы не хотелось оставлять вас в таком настроении. Не надо сердиться. Я работаю в отделе информации и связи. Мы что-нибудь придумаем. Стипендию… или что-нибудь в этом роде. Что-нибудь вполне приемлемое.

– Неужели порок объявил забастовку и требует повышения заработной платы? Нет, прошу вас, уходите.

– Мы что-нибудь придумаем.

– Не сомневаюсь.

Я проводил его, снова сел в кресло и, потушив лампочку, стал прислушиваться к своему дому. Он пульсировал, как сердце, а может, это и было мое сердце и шорохи в старом доме. Мне захотелось подойти к горке и взять с руки талисман. Я уже встал и шагнул вперед.

Я услышал какой-то хруст и словно короткое ржание испуганного жеребенка, и кто-то пробежал в темноте, а потом все стихло. Мои мокрые башмаки чавкнули на ступеньках. Я вошел в комнату Эллен и включил свет. Она лежала, свернувшись, под простыней, голова – под подушкой. Когда я попробовал поднять подушку, она вцепилась в нее, и мне пришлось дернуть сильнее. Из уголка рта у нее текла струйка крови.

– Я поскользнулась в ванной.

– Вижу. Сильно ушиблась?

– Нет, не очень.

– Другими словами, это не мое дело?

– Я не хотела, чтобы его посадили в тюрьму.

Аллен сидел у себя, на краю кровати, в одних трусиках. Его глаза… Я невольно представил себе мышь, загнанную в угол и готовую отбиваться от щетки.

– Ябеда поганая!

– Ты все

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *