Варвары — страница 103
Тема
по Закону хозяин не отвечает за действия своего раба? Если убийца твоего родича пришлет тебе свой меч, которым совершил убийство, неужели ты согласишься покарать меч вместо убийцы?
— Если меч достоин того, чтобы стать верегельдом, конечно я его возьму, — не задумываясь, ответил Одохар. — Это справедливо. Но я понимаю тебя, Аласейа. Я не могу покарать Стайну, потому что этому еще не пришел срок. Вот когда мы вернемся с победой… — тут он оборвал себя и вернулся к прежней теме. — Стайна — змея. И он прислал мне не меч, а свой ядовитый зуб!
— Вот и отлично, — заметил Коршунов. — Почему бы нам самим не использовать этот зуб? Я говорю сейчас не о тиви Анастасии, рикс, а о ядовитом зубе. Почему бы нам не смочить его ядом свои стрелы?
Одохар покачал головой:
— Это стрела, которая ранит не только врага. Даже Стайне она служила скверно. Даже хитреца Стайну она предала, когда ей представилась возможность.
— То есть ты хочешь наказать ее за то, что она пришла мне на помощь? — осведомился Алексей. — Не только мне — нам?
— Я вижу, — сказал рикс, — что эта женщина очаровала тебя. Она умрет, и чары спадут.
— Эх, Одохар… — Коршунов покачал головой. — Неужели ты забыл, кто я ?
— Даже бога можно очаровать, — вмешался Агилмунд. — А ты точно очарован, Аласейа! Вот скажи, как рикс может использовать эту рабыню, кроме как на своем ложе?
— Скажу, — усмехнулся Коршунов, хотя мысль об Одохаре и Насте — в одной постели ему совсем не понравилась. — Скажу. Например, она может написать письмо ромлянам, с которыми так дружен Стайна.
— Она уже написала, — буркнул Агилмунд. — Предлагаешь отправить ее послание ромлянам?
— Предлагаю, — кивнул Коршунов. — Только не то, а другое. В котором будет написано, что мы погрязли в распрях. Что Одохар с Комозиком сцепились и не пойдут в поход. Или еще лучше: напишем, что поход будет. Что несметная сила собирается вторгнуться в империю, и ромлянам следует собрать побольше войск, чтобы встретить нас…
— Это еще зачем? — возмутился Агилмунд.
«Все-таки для начальника контрразведки мой шурин слишком простодушен, — подумал Коршунов. — Скулди уже догадался бы».
— А потому, что мы в послании укажем одно место вторжения. — Алексей усмехнулся. — А сами ударим совсем в другое. И ромлянских войск там уже не будет. Угадай — почему?
— Неплохо. — Рикс оценил идею раньше Агилмунда. — И поэтому ты не дал мне ее убить?
— Не только. — Коршунов улыбнулся. — Но разве настоящий воин способен забыть о славе ради женщины? Но если вместе с женщиной выплескиваешь из чаши победу… Нашу победу, рикс!
Одохар покачал головой.
— Ну и родич у тебя, Агилмунд, — заметил он. — Воистину хитрее ромлянина.
— Скажи это Скулди, — отозвался старший Фретилыч. — Ему понравится. Он только и знает, что ромлянских хитростей искать.
— И он прав, — жестко, совсем другим тоном произнес рикс. — Теперь мы это знаем. Он прав, и ты прав, Аласейа. Этой женщине стоит сохранить жизнь. Ты нашел слова, которые меня убедили.
Поздним вечером того же дня, когда на подворье Фретилы, куда Алексей с Рагнасвинтой заглянули патриархально поужинать, псы во дворе залились лаем, а в ворота кто-то постучал.
Книва, младший из мужчин, пошел открывать. Минуту спустя он появился, растерянный и озабоченный.
— Аласейа! Тебе дар от рикса!
Тут он посторонился, пропуская внутрь еще одного человека.
В сенях было темно, но Коршунов узнал бы ее даже в абсолютной темноте.
Рикс Одохар нашел, как использовать ядовитый зуб и при этом самому уберечься от яда. И вдобавок отблагодарить дружинника за перспективную идею. Он всегда был практичен, военный вождь гревтунгов.
Единственное, что поначалу беспокоило Коршунова: как отнесется к «подарку» Рагнасвинта. Но Алексей беспокоился зря. Его квено отнеслась к появлению у мужа тиви вполне одобрительно. Как и положено по местным нравам. Чем больше у мужика наложниц, тем выше его статус. А чем выше статус мужа, тем выше он и у жены. А жена у Аласейи только одна — Рагнасвинта.
Вместо эпилога «Чтобы главное помнить и чтоб все остальное забыть…»
Это были слова из какой-то совсем старой песни. Коршунов стоял на носу собственного корабля, чудного судна с двумя носами, выдолбленного из цельного древесного ствола. Над головой Алексея вздувался пузырь из парашютного шелка, «небесный парус цвета снега и крови». Парус первого из двадцати трех таких же корабликов. То был «победоносный флот» славного рикса Одохара. Его сухопутная армия — четыре с половиной сотни всадников, примерно столько же пехоты и длинная вереница фургонов — двигалась сушей. По местным меркам, то была грозная армия, и здесь, на герульских землях, ее сопровождал полусотенный отряд дружинников рикса Комозика. Так, на всякий случай. Предупреждать местных жителей, что не враг идет, а союзник. Да и самому союзнику тоже время от времени не вредно напомнить, что он — союзник .
Коршунов стоял на носу и зорко высматривал мели, которых здесь, в устье, было немало. У него было отличное настроение, потому что жизнь была прекрасна и удивительна. Потому что у него была Анастасия, а все проблемы бурга в бурге и остались. Единственное беспокойство — будущий поход. Настя многое успела рассказать Алексею, пока их неторопливые корабли плыли вниз по реке, которую Настя называла — Борисфен. Она многое рассказала ему, прекрасная гречанка из римской провинции Сирия. О себе, о своей жизни, о виллах из мрамора и светлого туфа, о праздниках, о мудром философе из Александрии, о том, как по приказу Императора убивали христиан, и о том, как убивали в великом городе Риме самого Императора. Это был рассказ о жизни великолепной греческой гетеры, чья судьба была так похожа на судьбу ее родины, проглоченной римским львом и привнесшей в Империю Силы и Закона толику Мудрости и Красоты. Греция дала Риму то, что наполняет жизнь воина смыслом. То же давала сейчас Коршунову Анастасия. Но не только это. Слушая ее, Алексей зримо представлял себе мир, в котором она жила. Мир Великого Рима. Великолепный Колизей, раскинувшийся на полконтинента. И «великий» поход варваров теперь казался Алексею походом кучки обнаглевших муравьев, вознамерившихся захватить пятидесятитысячный стадион в разгар финального матча.
Но сегодня был последний день их плавания по спокойной реке, называвшейся ТАМ, откуда пришел Алексей, Днепром. И в этот последний день, прежде чем солнце миновало макушку неба, Коршунов изменил свое мнение. И изменил его потому, что за очередной излучиной взгляду его открылось потрясающее зрелище. Огромное поле, сплошь заставленное шатрами и палатками, заполненное телегами и загонами для лошадей и скота, кишащее людьми… Такого столпотворения он не видел еще с ТЕХ времен, и Алексея проняло. И
Перейти
на страницу