Тренинги свободы — страница 2
Тема
из-за того, что дневники, только что вывезенные тайком из его мюнхенского дома, занятого нацистами, тут же, благодаря несчастной случайности, пропали на какой-то станции в Швейцарии. «Могут произойти ужасные, даже убийственные вещи».
В конце концов тетрадки с дневниковыми записями, которые Томас Манн вел до тысяча девятьсот тридцать третьего года, в нетронутом виде вернулись в руки хозяина. Но, очевидно, именно горький опыт тех дней, полных волнений и страха, заставил его, двадцать четвертого мая тысяча девятьсот сорок пятого года, выполняя давно созревшее решение, сжечь в саду своего калифорнийского дома, в печи для мусора, почти все тетради. Причем это не было в его жизни первой огненной жертвой. В двадцатичетырехлетнем возрасте он уничтожил свои юношеские записи; так что позже, в Калифорнии, сгорели дневники, которые он вел с того времени. Тетради, содержавшие записи за период с тысяча девятьсот восемнадцатого по тысяча девятьсот двадцать первый год, он пока пощадил: как можно предположить, потому, что в то время работал над романом «Доктор Фаустус» и часто обращался к этим записям. Что уже сама по себе деталь многозначительная: она свидетельствует о характере этих дневников. Таким образом, опубликования, после того как истек обозначенный в завещании срок, удостоились лишь эти старые дневники, избежавшие огня, а также те, что он вел после тысяча девятьсот тридцать третьего года почти до самой смерти, до тысяча девятьсот пятьдесят пятого.
Если эти дневники, издававшиеся за последнее десятилетие, вам довелось читать в оригинале, вы, знакомясь с сокровенными тайнами жизни писателя, наверняка часто качали головой, испытывая настоящий шок: да, писатель правильно поступил, когда сжег то, что сжег, и еще правильнее, когда пощадил то, что счел достойным сохранения. Ибо старые эти тетради позволяют многое угадать из тех тайн, которые он приговорил к решительному уничтожению, в то время как последующие, куда более осмотрительно написанные тетради дают возможность уловить контуры, нюансы того сокровенного, личного содержания, в соответствии с характером которого и выкроена та роль, которую он для себя предназначил, а вместе с тем дают возможность угадать то потаенное целое, которое он все же не посчитал необходимым сохранить. Предавая огню дневники, Томас Манн, вне всяких сомнений, совершил самый мужественный в своей жизни поступок. Он уничтожил документальные свидетельства той глубоко скрытой, интимной и безусловно необходимой для него душевной работы, без которой не смог бы выполнить свою творческую задачу. Остались произведения, полностью совпадающие с его жизненной ролью; но он сохранил лишь неявные отсылки, намеки на те следы, которые привели его к этой роли. При всем том шок, испытываемый внимательным читателем, не может иметь чисто этическую природу. Если я не Персей, я окаменею от ужаса, бросив взгляд на голову Медузы Горгоны, однако судить ее я не могу.
Когда читаешь эти дневники в оригинале, самое удивительное из вынесенных впечатлений заключается в том, что тексты эти полностью лишены — возможно: сознательно лишены — тех особенностей построения фразы, которые столь характерны для художественных произведений Томаса Манна. Здесь нет ни тактичной и одновременно беспощадной проработки деталей, ни изобилия подчиненных и соподчиненных предложений, ни нагромождения определений, ни неторопливого ритма, ни обстоятельности, иногда нарочитой, свидетельствующей о немалой степени наслаждения, которое автор получает от своей работы. Он лишь лаконично регистрирует факты и — чуть многословнее — размышляет над тем, что наблюдает; однако он не стремится во что бы то ни стало установить взаимосвязь между фиксируемыми фактами и объектами своей рефлексии: взаимосвязь эта очевидна, а потому темы свои ему не нужно выстраивать в стилистические конструкции. Пишет он торопливо, часто прибегая к сокращениям, пользуется неполными фразами, употребляет очень много просторечных оборотов и таких банальных словосочетаний, которые в других обстоятельствах никогда бы себе не позволил. Я совсем не хочу сказать, что записи эти небрежны, что в них отсутствует то скрупулезное чувство стиля, которое отличает произведения Томаса Манна. Однако этот стиль, стиль дневников, сильно отличается от стиля его художественной прозы: его можно было бы, пожалуй, охарактеризовать как стиль пропусков и намеренных умолчаний.
Вполне возможно, речь идет лишь об элементарной технической проблеме. Ведь записывать все, что ему, вне ли светской жизни и работы, в связи ли с ними, представлялось важным, а то и имеющим судьбоносное значение для себя, он вынужден был, устав от той же работы или от той же светской жизни. Когда официально известный публике рабочий день завершен, на смену виртуозу слова, чьи фразы одеты тщательно, с иголочки, иногда даже с чрезмерной изысканностью, и чье появление на публике столь же продуманно и отрежиссированно, как и фразы, приходит человек, одетый и разговаривающий кое-как, в неглиже. Однако в дневниковых текстах, пускай они отличаются более рыхлой, небрежной структурой, аналитический подход к собственной личности должен оставаться не менее, если не более интенсивным, так как автор должен тут обходиться без тех душевных и стилистических приемов, с помощью которых он дистанцировался от грубых жизненных фактов, ставя между собой и ними юмор и иронию. Юмор, столь характерный для его публичных выступлений и действий, в дневниковых текстах отсутствует полностью; как полностью отсутствует и его знаменитая ирония. Из-за подчеркнутого отсутствия стилизации и стилистических переходов порой складывается впечатление, будто между отдельными жизненными явлениями, между фактами и событиями нет никаких качественных различий, будто в безграничной этой серьезности все явления и события имеют одинаковый вес; а если они все же не в одинаковой степени незначительны, то именно потому, что автор самого себя воспринимает как исключительно значительный фактор. С позиции этой свой значительности он в конечном счете обращается с явлениями своего тела и своей души так, словно дохлых насекомых пришпиливает булавкой на бумагу.
Что бы вокруг ни происходило и как бы ни происходило, ты должен соблюдать дистанцию. Это — единственная и неустанно повторяемая психологическая аксиома, которая стоит за текстами его дневников. Масштаб дистанции, естественно, где-то меньше, где-то больше, где-то выбран более удачно, где-то менее удачно; но динамика текста, если смотреть с этой точки зрения, весьма невелика. Дневники — монотонны, даже, можно сказать, благородно скучноваты. В отношении затрагиваемых тем он тоже постоянно впадает в повторения; но повторения эти, по причине отсутствия разных стилистических уровней и стилистических приемов, не дают нового освещения одних и тех же тем. Если человек рассказывает нам обо всем, но при этом самые несхожие объекты оставляет на одном уровне, на стилистическом уровне неотрефлектированности, поле зрения его неизбежно сужается. Ты словно видишь, как скучна и банальна эта жизнь, жизнь гиганта. Ибо сквозь мельтешение повторяющихся тем перед тобой словно бы
Перейти
на страницу