Суета сует. Пятьсот лет английского афоризма — страница 44
Тема
— язык.
Нет ничего хуже плохого стихотворения, которое задумывалось как великое.
В качестве читателей мы иногда напоминаем тех мальчишек, что подрисовывают усы девицам на рекламных изображениях.
Книга обладает безусловной литературной ценностью, если каждый раз ее можно прочесть по-разному.
В новом писателе мы замечаем либо только одни достоинства, либо только одни недостатки, и даже если видим и то, и другое, увязать их между собой не в состоянии.
Когда перед нами маститый автор, наслаждаться его достоинствами можно, лишь терпимо относясь к его недостаткам.
Известный писатель — это не только поэт или прозаик, но и действующее лицо в нашей биографии.
Поэт не может читать другого поэта, прозаик — другого прозаика, не сравнивая себя с ним.
В литературе пошлость предпочтительнее ничтожности, ведь даже самый дешевый портвейн лучше воды из-под крана.
Хороший вкус — это скорее вопрос выбора, чем запрета; даже когда хороший вкус вынужден запрещать, он делает это с сожалением, а не с удовольствием.
Удовольствие никак нельзя считать непогрешимым критическим принципом, и в то же время принцип этот наименее уязвим.
Когда читаешь заумную критику, цитаты оказываются более нужными, чем рассуждения.
К взглядам писателя на литературу следует прислушиваться с большой осмотрительностью.
Когда кто-то (в возрасте от двадцати до сорока) заявляет: «Я знаю, что мне нравится», в действительности он хочет сказать: «Своего мнения у меня нет, я придерживаюсь мнения своей культурной среды».
Если вы не уверены в своем вкусе, знайте: он у вас есть.
Причину того, что хороших критиков обычно меньше, чем хороших поэтов или прозаиков, следует искать в нашей эгоистической природе.
«Не будь побежден злом, но побеждай зло добром…»[28]. Для жизни это химера, для искусства — аксиома.
Нет необходимости нападать на плохое искусство — оно погибнет и так.
Плохую книгу невозможно рецензировать, не рисуясь.
Строго говоря, автор хорошей книги должен оставаться анонимом, ибо мы восхищаемся не им, а его искусством.
Подобно тому, как хороший человек, совершив хороший поступок, немедленно о нем забывает, хороший писатель забывает о книге, которую только что написал.
Если писатель и вспоминает о своей книге, то в голову ему приходят скорее ее минусы, чем плюсы. Слава часто делает писателя тщеславным, но редко — гордецом.
Когда преуспевающий автор анализирует причину своего успеха, он обычно недооценивает свой талант и переоценивает мастерство.
Когда какой-нибудь болван говорит мне, что ему понравилось мое стихотворение, я чувствую себя так, словно залез к нему в карман.
Чтобы свести все поэтические ошибки до минимума, наш внутренний цензор должен состоять из сентиментального подростка — единственного ребенка в семье, домашней хозяйки, логика, монаха, непочтительного фигляра и, может даже, из всеми ненавистного и всех ненавидящего солдафона, который считает поэзию «дребеденью».
Большинство писателей… страдают «расстройством» искренности подобно тому, как все люди на свете страдают расстройством желудка. Средство в обоих случаях очень простое: во втором необходимо сменить диету, в первом — общество.
У каждого писателя есть несколько тем, которых он, в силу своего характера и особенностей своего дарования, касаться не должен.
Цельность писателя страдает гораздо больше, когда его упрекают в отсутствии гражданской совести и религиозного чувства, чем в корыстолюбии. Ведь легче снести упреки коммивояжера, чем епископа.
Некоторые писатели путают подлинность, к которой все они должны стремиться, с оригинальностью, которая нисколько не должна их заботить.
Если перед нами по-настоящему крупный писатель, то после его смерти все его книги будут представлять единое целое.
Даже самый великий писатель не способен смотреть сквозь кирпичную стену, но, в отличие от всех нас, он эту стену не возводит.
Только второстепенный писатель может быть идеальным джентльменом: крупный талант — всегда в некотором роде хам… Таким образом, умение хорошо держаться — неопровержимый признак бездарности.
Поэт должен обхаживать не только собственную Музу, но и леди филологию, причем начинающему поэту важно завоевать сердце второй дамы, а не первой.
Если начинающий литератор одарен, он охотнее играет словами, чем высказывает оригинальные суждения. В этом смысле его можно сравнить с одной пожилой дамой, которая, по словам Э.М.Форстера[29], говорила: «Откуда мне знать, что у меня на уме, прежде чем выяснится, что у меня на языке?!»
Рифмы, стихотворные размеры, строфику и т. д. можно сравнить с прислугой. Если хозяин достаточно добр, чтобы завоевать расположение прислуги и достаточно строг, чтобы заставить себя уважать, в доме будет порядок. Если хозяин — тиран, слуги уволятся; если же он мягкотел, они распустятся, начнут грубить, пить, воровать…
Поэта, который пишет белым стихом, можно сравнить с Робинзоном Крузо на необитаемом острове: он должен сам себе готовить, стирать, штопать.
Слава и одновременно позор поэзии в том, что ее средство — язык — ей не принадлежит, не является ее, так сказать, частной собственностью. Поэт не может придумать своих слов; слова, которыми он пользуется, принадлежат не природе, а обществу.
Творчество молодого писателя (классический пример — «Вертер») носит иногда терапевтический характер: поэт инстинктивно чувствует, что должен избавиться от преследующих его мыслей и чувств, выплеснуть их на бумагу. Единственный способ от них избавиться — это отдаться им целиком.
Грустно сознавать, что в наше время поэт может заработать гораздо больше, рассуждая о своем искусстве, чем им занимаясь.
Нет смысла искать разницу между поэтическим и прозаическим языком. Чисто поэтический язык нельзя прочесть, чисто прозаическому — не стоит учиться.
Поэзия — это не чары, не волшебство. Наоборот. Если считать, что у поэзии, у искусства вообще, есть некая цель, то цель эта — говоря правду, освобождать от чар, отрезвлять…
Единственный язык, который приближается к поэтическому идеалу символистов, — это язык светской беседы, когда смысл банальностей почти полностью зависит от голосовых модуляций.
Гении — счастливейшие из смертных: их обязанности совпадают с наклонностями.
В чтении лучший принцип — доверять собственному вкусу, пусть наивному и неразвитому.
Все поэты обожают взрывы, раскаты грома, смерчи, ураганы, пожары, руины, сцены вселенской бойни.
Нет, поэтическое воображение — не лучшее качество для государственного деятеля.
Главная цель поэта, художника вообще, — создать нечто цельное, незыблемое. В поэтическом городе всегда будет одно и то же число жителей, живущих и работающих в одних и тех же местах.
Положение человечества всегда было и остается столь безотрадным, что если бы кто-то сказал поэту: «Господи, да перестань ты петь! Сделай что-нибудь полезное: поставь чайник или принеси бинт», он бы не смог отказаться. Но никто пока этого не говорит.
Толпа не любит ни себя, ни всего того, что находится вне ее.
Публика любит только себя; наша с вами любовь к себе подчинена любви
Перейти
на страницу