Сталин против рептилоидов — страница 47
Тема
Но шофёр ни в чём не был виноват. Он-то как раз своё дело сделал — узнал бабу. Весь остальной ужас, который случился на перроне, был полной заслугой товарища Аджания. Он знал, что один КРОковец будет её охранять, правда он и предположить не мог, что этот рыжий человечишка окажется таким хитрым и сильным. От одной мысли, что конопатый смог послать его в нокдаун своей рыжей башкой Шалву Семёновича передёргивало. Это ведь не пуля, это тупая человеческая голова. Да все кто узнают — смеяться будут: человек смог ЕГО! отправить в нокдаун. И не кувалдой, и не ломом, а своей тупой человеческой головой.
Шалва Семёнович толкнул Ибрагима так, что тот влетел в машину. Испуганно замер на диване рядом с шофёром. Ибрагим понял, что ничего ещё не закончилось. Он с ужасом думал, что ему с секретарём товарища Толмачёва теперь придётся на автомобиле догонять поезд.
Но он горько ошибался, его ждало ещё более страшное приключение.
— А что, Ибрагимка, — сказал товарищ Аджания со страшной ухмылкой, садясь на задний диван, — ты летать любишь?
— Чего? — Ибрагим с ужасом повернулся к нему.
— По глазам вижу, любишь, — сказал Шалва Семёнович, — шофёр, на аэродром нас с гражданином Ибрагимом. Давно мы с ним на аэропланах не летали.
Глава 21
Проводник сказал ей, что билет у неё не в мягкий вагон. А в саму, что ни на есть «плацкарту». Он проводил заторможенную гражданочку на её место согласно купленному билету. Осторожно усадил её, надеясь, что у гражданочки во время поездки не будет какого-нибудь припадка. Уж больно странной была эта женщина. С ней говоришь, объясняешь ей, а она головой вроде как кивает, а на самом-то деле не слышит вовсе, словно спит, и не видит тебя, хотя и смотрит. И водкой от неё не пахнет. Проводник проводил болезную на её место, поднёс ей багаж и сказал мужику, что сидел напротив:
— Ты, дядя, пригляди за ней. Она, вроде как, не в себе. Если вдруг биться начнёт или орать — ты за мной беги.
И ушёл.
Мужик перепугался, поглядел на молодую женщину в городской одежде, которая сидела, уставившись в одну точку, и прошептал негромко:
— Ишь ты, никак припадочная.
А потом отважился и заговорил:
— Дочка, тебе докудова ехать-то?
И она словно проснулась, глянула на него удивлённо и сказала тихо:
— До Читы.
— До Читы? — дядя обрадовался. — А мне до Хабаровска. Значит, вместе поедем. А звать-то тебя как?
— Лена, — сказал женщина как то неуверенно.
— А, что ж, очень даже красивое у тебя имя, а меня Андрей Кондратовичем кличут. Живешь, значит, в Чите?
Она кивнула.
— Муж-то есть?
Она опять кивнула.
— Детки?
— Двое, — отвечал Лена. — Два мальчика.
— Сыновья — это хорошо, а вот дочек тоже надо парочку. Да будут ещё у тебя девки-то, какие твои годы, молодая ещё. А мальцов двое — это хорошо, главное, чтобы войны какой опять не случилось, тогда и двух сынов хватит тебе.
И тут Лена вдруг зарыдала в голос, закрылась руками, и завыла по-бабьи, с надрывом. Да так, что люди с соседних полок стали смотреть, чего там.
А Андрей Кондратович перепугался, привстал, сел на место, покраснел и потряс своей пегой бородёнкой, не зная, что и делать. Уже думал за проводником бежать, да Лена вдруг умолкла. Сидела тихая, стала в окно смотреть да слёзы вытирать одинокие.
— Прости, дочка, если словом рану какую твою разбередил, — заговорил сосед и стал своей шершавой и твёрдой, словно деревянной, рукой гладить руку Лены, да не гладить, а только прикасаться, едва-едва, словно повредить кожу нежную боялся.
— Да ничего, — отвечала Лена и сняла шляпку свою, — ничего.
— А вот у меня, — начал дядька Андрей и стал ковыряться в своих мешках. — Картошечка очень вкусная есть, теплая ещё. Мне дочка горшок в газеты завернула, картошечка с сольцой да с маслицем топлёным, — он достал и поставил на стол горшок, — мятая, вкусная. Я тебе ещё сейчас сальца малость отрежу, да хлебушка, да лучка крепкого, бери ложечку, — он протянул Лене деревянную ложку, — ну, бери, ешь.
Есть она не хотела видно. Ложку — взяла из вежливости, а потом глянула на дядьку и сказала:
— Андрей Кондратович, а водки у вас случайно нет?
— Эх, душа моя, — дядя погладил свою бородёнку, — да нешто её укупишь водку-то? Нету водки у меня, нету. Только самогон, а он ядрёный, городские бабы такой не пьют.
— Я — пью! — сказала Лена.
— Пьёшь? — обрадовался дядя. — Так сейчас организуем.
Он потянул из мешка четверть, почти полную, с деревянной пробкой.
— А где ж ты научилась самогон-то пить? — говорил он при этом. — Вы ж городские такие балованные.
— А как Колчак пришёл, а потом и белочехи, так я с мужем и мужиками в тайгу ушла, там и приучилась.
Дядька Андрей замолчал, только руки развёл, а потом произнёс:
— Так ты из наших? Из партизан? А где воевала?
— Начинала у Краснокаменска, и до самого вашего Амура дошла, с отрядом товарища Василькова.
— Партизанка, значит, — чуть не прослезился дядя. — Родная моя… давай-ка выпьем, раз самогон пить умеешь.
Лена кивнула. Только вот улыбнутся у неё не получилось.
Товарищ Андреев сказал шофёру:
— Тут остановитесь, дальше мы пешком.
Шофёр припарковал автомобиль у Певческого моста. Сталин и Андреев вышли из машины. Они эти места знали неплохо, Сталин хотел идти через Дворцовую площадь, но Андреев предложил пройти через Зимнюю канавку. Иосиф Виссарионович согласился. Они так и пошли, а когда дошли до набережной, Андреев остановился:
— Иосиф Виссарионович, дальше без меня. Там ждут только Вас.
Сталин понимал, он согласно кивнул и пошёл к Дворцовому мосту.
Ещё было светло, хоть газету читай, хотя время перевалило за полночь. Дождик стал накрапывать — для Ленинграда дело обычное, и он поднял воротник макинтоша.
Иосиф Виссарионович достал трубку, стал её набивать. Он ещё издали заметил трёх не совсем обычных людей. Один был похож на монаха, а двое других на профессоров университета. Они ждали его. Увидели, стали кланяться, он тоже им поклонился, снял фуражку. Первый протянул ему руку и сказал:
— Сорокин.
— Сталин. Читал Вас, но мало.
Он пожал Сорокину руку.
— Бердяев. Николай.
Перейти
на страницу