Сталин против рептилоидов — страница 47

Тема

Но шофёр ни в чём не был виноват. Он-то как раз своё дело сделал — узнал бабу. Весь остальной ужас, который случился на перроне, был полной заслугой товарища Аджания. Он знал, что один КРОковец будет её охранять, правда он и предположить не мог, что этот рыжий человечишка окажется таким хитрым и сильным. От одной мысли, что конопатый смог послать его в нокдаун своей рыжей башкой Шалву Семёновича передёргивало. Это ведь не пуля, это тупая человеческая голова. Да все кто узнают — смеяться будут: человек смог ЕГО! отправить в нокдаун. И не кувалдой, и не ломом, а своей тупой человеческой головой.

Шалва Семёнович толкнул Ибрагима так, что тот влетел в машину. Испуганно замер на диване рядом с шофёром. Ибрагим понял, что ничего ещё не закончилось. Он с ужасом думал, что ему с секретарём товарища Толмачёва теперь придётся на автомобиле догонять поезд.

Но он горько ошибался, его ждало ещё более страшное приключение.

— А что, Ибрагимка, — сказал товарищ Аджания со страшной ухмылкой, садясь на задний диван, — ты летать любишь?

— Чего? — Ибрагим с ужасом повернулся к нему.

— По глазам вижу, любишь, — сказал Шалва Семёнович, — шофёр, на аэродром нас с гражданином Ибрагимом. Давно мы с ним на аэропланах не летали.

Глава 21

Проводник сказал ей, что билет у неё не в мягкий вагон. А в саму, что ни на есть «плацкарту». Он проводил заторможенную гражданочку на её место согласно купленному билету. Осторожно усадил её, надеясь, что у гражданочки во время поездки не будет какого-нибудь припадка. Уж больно странной была эта женщина. С ней говоришь, объясняешь ей, а она головой вроде как кивает, а на самом-то деле не слышит вовсе, словно спит, и не видит тебя, хотя и смотрит. И водкой от неё не пахнет. Проводник проводил болезную на её место, поднёс ей багаж и сказал мужику, что сидел напротив:

— Ты, дядя, пригляди за ней. Она, вроде как, не в себе. Если вдруг биться начнёт или орать — ты за мной беги.

И ушёл.

Мужик перепугался, поглядел на молодую женщину в городской одежде, которая сидела, уставившись в одну точку, и прошептал негромко:

— Ишь ты, никак припадочная.

А потом отважился и заговорил:

— Дочка, тебе докудова ехать-то?

И она словно проснулась, глянула на него удивлённо и сказала тихо:

— До Читы.

— До Читы? — дядя обрадовался. — А мне до Хабаровска. Значит, вместе поедем. А звать-то тебя как?

— Лена, — сказал женщина как то неуверенно.

— А, что ж, очень даже красивое у тебя имя, а меня Андрей Кондратовичем кличут. Живешь, значит, в Чите?

Она кивнула.

— Муж-то есть?

Она опять кивнула.

— Детки?

— Двое, — отвечал Лена. — Два мальчика.

— Сыновья — это хорошо, а вот дочек тоже надо парочку. Да будут ещё у тебя девки-то, какие твои годы, молодая ещё. А мальцов двое — это хорошо, главное, чтобы войны какой опять не случилось, тогда и двух сынов хватит тебе.

И тут Лена вдруг зарыдала в голос, закрылась руками, и завыла по-бабьи, с надрывом. Да так, что люди с соседних полок стали смотреть, чего там.

А Андрей Кондратович перепугался, привстал, сел на место, покраснел и потряс своей пегой бородёнкой, не зная, что и делать. Уже думал за проводником бежать, да Лена вдруг умолкла. Сидела тихая, стала в окно смотреть да слёзы вытирать одинокие.

— Прости, дочка, если словом рану какую твою разбередил, — заговорил сосед и стал своей шершавой и твёрдой, словно деревянной, рукой гладить руку Лены, да не гладить, а только прикасаться, едва-едва, словно повредить кожу нежную боялся.

— Да ничего, — отвечала Лена и сняла шляпку свою, — ничего.

— А вот у меня, — начал дядька Андрей и стал ковыряться в своих мешках. — Картошечка очень вкусная есть, теплая ещё. Мне дочка горшок в газеты завернула, картошечка с сольцой да с маслицем топлёным, — он достал и поставил на стол горшок, — мятая, вкусная. Я тебе ещё сейчас сальца малость отрежу, да хлебушка, да лучка крепкого, бери ложечку, — он протянул Лене деревянную ложку, — ну, бери, ешь.

Есть она не хотела видно. Ложку — взяла из вежливости, а потом глянула на дядьку и сказала:

— Андрей Кондратович, а водки у вас случайно нет?

— Эх, душа моя, — дядя погладил свою бородёнку, — да нешто её укупишь водку-то? Нету водки у меня, нету. Только самогон, а он ядрёный, городские бабы такой не пьют.

— Я — пью! — сказала Лена.

— Пьёшь? — обрадовался дядя. — Так сейчас организуем.

Он потянул из мешка четверть, почти полную, с деревянной пробкой.

— А где ж ты научилась самогон-то пить? — говорил он при этом. — Вы ж городские такие балованные.

— А как Колчак пришёл, а потом и белочехи, так я с мужем и мужиками в тайгу ушла, там и приучилась.

Дядька Андрей замолчал, только руки развёл, а потом произнёс:

— Так ты из наших? Из партизан? А где воевала?

— Начинала у Краснокаменска, и до самого вашего Амура дошла, с отрядом товарища Василькова.

— Партизанка, значит, — чуть не прослезился дядя. — Родная моя… давай-ка выпьем, раз самогон пить умеешь.

Лена кивнула. Только вот улыбнутся у неё не получилось.

Товарищ Андреев сказал шофёру:

— Тут остановитесь, дальше мы пешком.

Шофёр припарковал автомобиль у Певческого моста. Сталин и Андреев вышли из машины. Они эти места знали неплохо, Сталин хотел идти через Дворцовую площадь, но Андреев предложил пройти через Зимнюю канавку. Иосиф Виссарионович согласился. Они так и пошли, а когда дошли до набережной, Андреев остановился:

— Иосиф Виссарионович, дальше без меня. Там ждут только Вас.

Сталин понимал, он согласно кивнул и пошёл к Дворцовому мосту.

Ещё было светло, хоть газету читай, хотя время перевалило за полночь. Дождик стал накрапывать — для Ленинграда дело обычное, и он поднял воротник макинтоша.

Иосиф Виссарионович достал трубку, стал её набивать. Он ещё издали заметил трёх не совсем обычных людей. Один был похож на монаха, а двое других на профессоров университета. Они ждали его. Увидели, стали кланяться, он тоже им поклонился, снял фуражку. Первый протянул ему руку и сказал:

— Сорокин.

— Сталин. Читал Вас, но мало.

Он пожал Сорокину руку.

— Бердяев. Николай.

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *