Римский орел — страница 3
Тема
Крепко. У Черепанова немедленно возникли нехорошие предчувствия насчет предназначения данных изделий.
Когда закончили строители, за дело взялись шаманы. Разожгли костерок, набрали водички в кожаные ведра. Вскипятили водичку древним способом — закидывая в ведро раскаленные камни. Загрузили в кипяток всякой дряни… Запах от супчика пошел такой, будто собачье дерьмо варили, но шаманов сие не смутило. Когда супчик дозрел, они подхватили по венику типа банного, окунули в варево, окружили клетки и заголосили в три глотки, щедро кропя изделия кипячеными помоями. Впрочем, пением дело не ограничилось — дошло до пляски. Плясали шаманы, надо признать, лихо. Несмотря на почтенный возраст. Активно и долго.
В результате совсем умаялись и, побросав метелки, повалились на землю кто где стоял.
Охрана Черепанова и строители восприняли сие как должное. И трогать священнослужителей не стали. Зато тронули Черепанова. Пока он, не подозревая худого, взирал на таинственный процесс, один из воинов тихонько подкрался сзади и подло огрел Геннадия дубиной по голове. Или не дубиной. О том, какой предмет был использован, подполковник мог только догадываться, поскольку отключился мгновенно.
А очнулся он уже в сумерках. Внутри одной из клеток. С большой шишкой на затылке, зато без железки на ноге.
Очнулся как раз вовремя, чтобы увидеть прибытие волокуши с «пассажиром».
С первого взгляда можно было понять, что прибывший не относится к привилегированным классам квеманского общества. Да и вообще к сему племени вряд ли принадлежит: обошлись с ним довольно грубо — в точности как с Черепановым. Треснули по голове обмотанной кожаным ремнем дубинкой и в бессознательном состоянии загрузили в соседнюю клетку.
Рассмотреть соседа Черепанову толком не удалось, потому что совсем стемнело.
Спалось подполковнику неважно. Видимо, даже гранитная выдержка летчика-космонавта имела предел. И этот предел был уже близок. Даже обычная установка Геннадия: принимать как данность то, чего не в состоянии изменить, есть все, что дают, и спать, когда больше нечем заняться, — старая и проверенная установка, выработанная еще в курсантские времена, — начала давать сбои. Не спалось. Мучила какая-то неопределенная… нервность. Смутное беспокойство. Ожидание нехорошего. Вернее, совсем скверного. В сочетании с полной беспомощностью.
А рядом возился, стонал, ругался на знакомом, но непонятном языке собрат по несчастью… Тоже не лучшее снотворное.
Утром, однако, настроение неожиданно улучшилось. Во-первых, солнышко согрело черепановские косточки. Во-вторых, завтрак оказался довольно приличным. В-третьих, Геннадий еще до завтрака изучил свое новое жилище и решил, что если очень приспичит, сможет его покинуть. Пара жердин была явно тоньше прочих, и, скорее всего, подполковнику по силам их сломать. В-четвертых, Черепанов наконец разглядел своего соседа, и сосед ему понравился. И симпатия, очевидно, была взаимной. А раз так, то неплохо было бы установить с ним контакт.
Глава третья, в которой подполковник ВВС знакомится с «коллегой» из вооруженных сил Великой Римской империи
Они были похожи, эти двое: оба невысокие, мускулистые, с широкими квадратными лицами, казавшимися еще шире из-за отросших бород. Разве что говорили они на разных языках, да у одного волосы светлее и не так густо покрывали тело, как у второго.
— Ты кто? — осведомился Черепанов, сопроводив слова жестом. — Ху а ю?
— Эго? — спросил второй. — Я? Я — кентурион первой когорты Первого Фракийского легиона Гонорий Плавт. Примипил Плавт. Ты понимаешь латынь, варвар?
Первый мотнул головой:
— Латынь — нет. Тебя — да, кентурион Плавт. И я не варвар.
— Ха! Я готов спорить… А, неважно! Тебя как звать, друг? — Кентурион тоже дополнил вопрос жестом.
— Геннадий. Подполковник Геннадий Черепанов.
— Геннадий Кереп… Как?
— Черепанов. Церебра…[2] — Геннадий постучал себя по голове.
У него был некоторый запас латинских слов. Примерно на половину машинописной странички. В основном состоящий из популярных латинских изречений, коими подполковник Черепанов любил иногда щегольнуть. В той жизни. Вот и пригодилось невинное хобби. Хотя то, что говорил этот курчавый крепыш, подполковник скорее угадывал, чем понимал. Так на ковре «угадываешь» мысли противника. Тем легче, чем больше противник похож на тебя.
— А-а! Череп! Ясно! — Римлянин ухмыльнулся, и его собеседник тоже ухмыльнулся. Очень похоже.
Четверо караульщиков-квеманов слушали их беседу равнодушно, а вот пятому общение пленников пришлось не по нраву.
— Молчать! — крикнул он и даже примерился ударить Черепанова древком копья, но… Встретился с ним глазами и передумал.
— Похоже, Череп, эти верзилы тебя побаиваются, — заметил кентурион. — Видно, ты, как и я, задал им хорошую трепку! — Плавт изобразил, будто колет мечом, а затем скорчил физиономию, какая бывает у человека, когда ему в живот втыкают клинок.
— Пусть рискнет здоровьем, — мрачно отозвался Черепанов. — Я ему руки выдерну раньше, чем он насадит меня на свой вертел. Меа глориа нон транзит.
— Да, Череп, ты прав. Пришло наше время умирать, — сказал римлянин. — Умрем же со славой, верно? Хотя, как сказано одним мудрым человеком: «Живой пес лучше мертвого льва».
Геннадий понял, мотнул головой.
— Melior est leon vivus canis mortuo![3] Не знаю, как ты, а я бы еще пожил! Эго витус, Гонорий! Эго… — Он на секунду задумался, подыскивая подходящее слово… Спирометр… Респиратор… — Эго спира, Гонорий!
— О-о! — кентурион засмеялся. — Славно, Череп! У тебя отвратительная латынь, но я вижу: ты философ. Dum spiro, spero![4]
— Примерно так. — Геннадию была знакома и эта поговорка.
— А как насчет этого? — Римлянин похлопал по деревянной решетке.
— Это? Это — ерунда! — по-русски сказал Черепанов и показал, как ломает палку о колено. — Вот с этими, — жест в сторону караульщиков, — посложнее.
Кентурион понял.
— Я бы с ними разобрался, — сказал он на своем языке. — Будь со мной мой меч…
— Гладий не обещаю, — по-русски отозвался его собеседник. — Но что-нибудь мы тебе подберем, кентурион Плавт. Что-нибудь подходящее… Мы еще с тобой повоюем. Милито, Плавт! Пара беллум![5]
— Я-то всегда готов, Череп, — отозвался римлянин. — Лучше умереть в бою, чем сдохнуть у ног их поганых богов!
— Ты правильный мужик, Плавт, — сказал Геннадий. — Только немножко пессимист.
Кентурион засмеялся. Понял. Похоже, и с чувством юмора у него порядок. С чувством черного юмора. Внезапно Черепанов понял, что настроение его совершенно необоснованно поднялось на три позиции. Безо всяких на то объективных причин, лишь потому, что рядом появился этот римский сотник[6].
Летчики — суеверный народ. А космонавты — самые суеверные из летунов. Слишком многое по ту сторону атмосферы не поддается рациональному объяснению. С непредусмотренными факторами можно было бороться — используя наиболее простые системы, дублируя все, что можно… Но это далеко не всегда помогало. А бывали ситуации, когда даже двойное и тройное дублирование не защищало от случайностей, статистически маловероятных, но приводивших к катастрофическим последствиям. Посему летчик-космонавт Черепанов в случайности не верил, зато верил в благосклонность римской богини Фортуны. Нет, он
Перейти
на страницу