Отравление — страница 2

Тема

бесшумно пропала. Кажется, больной этого даже не заметил.

— Камин для снегурочки, — прошептал он и вдруг затрясся в припадке истерического смеха, — Небо в рублях!

— Спокойно. Сейчас станет легче.

Антон Васильевич открыл свой докторский чемоданчик. В противовес огромному и неопрятному фельдшерскому саквояжу чемоданчик был аккуратный и хорошо устроенный. Книги в нем лежали на своих местах, в раз и навсегда заведенном порядке. Названия их Антон Васильевич знал наизусть, даже мог бы различать вслепую, лишь прикасаясь ногтем к корешку. Задумался на миг.

Ильфа с Петровым, быть может? С одной стороны, от Донцовой хорошо, с другой, не на всех одинаково действует, как бы не перестараться с дозировкой. Можно, с опаской, Булгакова, но потом ведь историю болезни писать, а в «скорой» такого не одобряют, сильное средство. Может… Точно, идеальный вариант.

Антон Васильевич распахнул на коленях небольшую книжку, мгновенно наполнившую комнату тонким приятным запахом сухой старой бумаги. Откашлялся, чтоб разогреть связки после уличной стужи, и начал, мгновенно, без пауз, мелодичным напевным голосом, за который его так уважали в бригаде:

— Машенька Павлецкая, молоденькая, едва только кончившая курс институтка, вернувшись с прогулки в дом Пушкиных, где она жила в гувернантках, застала необыкновенный переполох. Отворявший ей швейцар Михайло был взволнован и красен, как рак…

Больной при первых звуках его голоса вдруг вздрогнул и открыл рот. Мелкие судороги прекратились, а лицо, хоть и оставалось еще нездорового бледного цвета, немного порозовело.

— Машенька вошла в свою комнату, и тут ей в первый раз в жизни пришлось испытать во всей остроте чувство, которое так знакомо людям зависимым, безответным, живущим на хлебах у богатых и знатных. В ее комнате делали обыск… — читал Антон Васильевич.

Понадобилось немало времени. Он прочел «Переполох», прочел «Ряженых», потом «Радость» и «Налим». Чтение на больного действовало благотворно. На «Исповеди» он почти перестал вздрагивать и бормотать, дыхание выровнялось, пульс сделался уверенным, спокойным. Но Антон Васильевич продолжал читать. Последствия отравления Донцовой устранены, но в профилактических целях можно и двойную дозу Чехова закатать — дело не вредное. Из угла, беспокойно сверкая глазами и благоговейно вздыхая, за ним наблюдал фельдшер Кирюха. Ничего, выучится. Голова светлая, а это в нашей работе главное, подумал отстраненно Антон Васильевич. Научится.

Через полчаса, когда пациент совсем успокоился, размяк и заснул, Антон Васильевич умолк и осторожно, точно касался новорожденного ребенка, закрыл книгу.

— Порядок, — негромко сказал он, — Спать будет до утра как убитый. А с утра вы ему чего-нибудь легкого. Джером, я вижу, у вас есть?.. Дайте Джерома. Без фанатизма, страниц десять, поначалу и хватит…

— Спасибо, доктор, — Елизавета Казимировна снова отчего-то всхлипнула, а потом торжественно сказала, — Прошу на кухню! Нет-нет-нет, даже не думайте, без обеда не отпущу!

На кухне пахло славно, чем-то вроде Мопассана, но с ноткой Хэммингуэя. На кухонном столе уже было все сервировано, скромно, но обильно и как-то искренне. Антон Васильевич собирался было вежливо отказаться, но, заглянув в глубокую тарелку, обнаружил в ней то, чему сопротивляться бессильно человеческое тело, подмороженное апрельским морозцем — целое моря багрового, кипящего как Везувий, густого, обильно сдобренного сметаной, борща — с огромной мозговой костью посередке. Еще имелась тарелка, полная нарезной буженины, и так вкусно, славно было отрезано и так лоснилось блюдечко с хреном, что Антон Васильевич на мгновенье ощутил мелкую слезу в углу глаза. Сопротивлялись они с Кирюхой недолго и, убедившись, что сопротивление их Елизаветой Казимировной начисто игнорируется, с облегчением расселись за столом и взялись за ложки.

О, блаженство! Ничто так восторженно не действует на русскую душу, как огнедышащий борщ, раскаленный, с озерцами жира, с мясной мякотью и густой похрустывающей капустой — даже Гумилев. Антон Васильевич самозабвенно ел, не обращая внимания на все вокруг, лишь иногда смахивая с губ капустный ус и машинально кивая тому, что говорила Елизавета Казимировна.

— У моей подруги, Натальи Петровны, зять так умер. Взял томик Орлова, никто и не заметил. А через три часа — все. Даже «скорая» не откачала.

— Орлов… да… кхмр-р-р… — неразборчиво, но с одобрительными интонациями ворчал Антон Васильевич, блаженно хлебая борщ, — Это, конечно, да…

— Или Куликова! — вдохновляясь, воскликнула Елизавета Казимировна. Пережив тяжелое напряжение, измаявшись душой, сейчас, на теплой кухне, глядя на двух оживленно едящих мужчин, она как-то сама отогревалась, теплела, — Скажите пожалуйста, даже в магазинах книжных продают! У меня приятельница ненароком взялась, едва спасти успели! Еще бы десять страниц, говорят, и все, ставь на полочку…

— Следить надо за тем, что читаешь, — поучительно, но не особо внятно возвестил Антон Васильевич, раскалывая мозговую кость, — Это ребенок норовит все прочесть, где буквы знакомые, человеку взрослому надо разумнее себя вести, вот что.

— Скажите, — она нерешительно тронула его за рукав халата, — А много сейчас… отравлений?

— Порядочно, — вздохнул Антон Васильевич, смачно закусывая бужениной, — Чем только народ не травится. Куликова, Полякова, Устинова…

— Бушков?

— И Бушков бывает. Многие по привычке берут, помнят, что когда-то он почти безвредный был, ну и… сами понимаете. Чаще всего успеваем спасти, но раз на раз не приходится. Отравления — они ведь тоже разные бывает. Кто-нибудь полста страниц Коэльо хватит за раз, так неделю зеленый ходит, мысли все расплываются и душевная тошнота… Но это у кого иммунитет есть. У кого нет, могут и двести за раз хапнуть. Таких не спасаем обычно.

Почему-то воровато оглянувшись, Елизавета Казимировна налила им с Кирюхой по стопке водки. Водка была хороша, холодная, прозрачная, как январские сосульки. Антон Васильевич напустил было на лицо строгое докторское выражение, но потом махнул рукой и стопку взял. Выпили кратко, по-врачебному, едва чокнувшись. В распаренную борщом душу ледяной ручеек выпитой водки протек блаженной капелью, враз обновив онемевшие было голосовые связки, уставшие за целый день. Даже в затылке что-то сладенько заныло… Сейчас бы самому на диван, подумалось Антону Васильевичу. Выключить телефон, отправить в гости жену, выдернуть из розетки радио. Стакан коньяку с медом. И что-нибудь ядреное на закуску. Довлатова, может. Чтоб душу до донышка, до самых мелких душевных отросточков…

Оказывается, Елизавета Казимировна все это время что-то увлеченно рассказывала. Спохватившись, Антон Васильевич сделал вид, что внимательно и озабоченно ее слушает.

— …и ведь все в книжных магазинах продают, что страшно! А ведь есть и непечатное. Эти… фанфики, — Елизавета Казимировна сама покраснела как борщ, — Мне знакомая рассказывала…

Антон Васильевич подумал, не съесть ли чеснока. И решил съесть — до конца смены каких-нибудь три часа, даст Мельпомена, доживем без происшествий… Если никто за сегодня не отравится дешевым болгарским переводческим сублиматом. Если не придется откачивать какую-нибудь истеричную пятнадцатилетнюю дуру,

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *