Непрошеная повесть — страница 2

Тема

она в русле давней литературной традиции. Перед нами не дневник в современном понятии этого слова. Правда, повесть строится по хронологическому принципу, но очевидно, что создана она, если можно так выразиться, «в один присест», на склоне жизни, как воспоминание о пережитом. Начитанная, образованная женщина, Нидзё строго соблюдает выработанный веками литературный канон, прибегает к аллюзиям и прямому цитированию из знаменитых сочинений не только Японии, но и Китая, обильно уснащает повествование стихами, наглядно показывая, какую важную, можно сказать, повседневно необходимую роль играла поэзия в той среде, в которой протекала жизнь Нидзё. Широко используются так называемые формульные слова: «рукава, орошаемые потоками слез» – для выражения печали, «жизнь, недолговечная, как роса на траве» – для передачи быстротечности, эфемерности всего сущего.

В текст повести не только вплетаются образы или фразы, заимствованные из классической литературы; нетрудно заметить, что многие эпизоды, как они поданы здесь, основаны на чисто литературных источниках, а не подсказаны личным опытом автора. Перепевом традиционных мотивов являются, например, сцены прощания с возлюбленным при свете побледневшей луны на предутреннем небе или сетования по поводу пения птиц, слишком рано возвестивших наступление утра, т. е. разлуку, – мотив, перешедший в литературу из древнейших народных песен. Заимствование поэтических ситуаций и образов – это почти непременное правило средневекового «литературного этикета» – для своего времени, безусловно, было весьма эффективным приемом. Современникам Нидзё, людям той среды, в которой она жила, были понятны многочисленные аллюзии, они расширяли поэтический диапазон текста, усиливали его эмоциональное звучание.

Как и другие средневековые авторы, Нидзё не стремится к созданию индивидуальных характеров. «Человек был в центре внимания искусства феодализма, – пишет акад. Д. С. Лихачев, – но человек не сам по себе, а в качестве представителя определенной среды, определенной ступени в лестнице феодальных отношений»[5]. Этим объясняются пространные описания в повести нарядов, мужских и женских, при почти полном отсутствии внимания к изображению внешности персонажей. И дело тут не в тщеславии или чисто женском интересе – наряд наглядно и зримо определял место человека в социальной системе той эпохи. Даже описывая одну из самых скорбных минут своей жизни, когда слуга принес ей предсмертное послание ее возлюбленного, Нидзё не забывает сообщить, во что и как был одет этот слуга.

Означает ли все это, что повесть Нидзё – произведение эпигонское?

Нет, продолжая формально линию «высокой» литературы, повесть Нидзё явно отмечена новизной в сравнении с классическими образцами прошлого. Бросаются в глаза динамизм повествования, стремительное развертывание событий, короткие, полные экспрессии фразы, обилие прямой речи, диалогов, особенно в первых трех главах повести.

Главной, неформальной особенностью повести Нидзё, дающей право говорить не только о ее оригинальности, но и о трансформации веками устоявшегося литературного жанра дневников на рубеже XIII–XIV вв., является широта отображения современной автору жизни. Классические повести-дневники, созданные в так называемую эпоху Хэйан (IX–XII вв.), всегда носили сугубо лирический характер, изображали только переживания автора, его личную жизнь и то, что имело отношение к его судьбе. Нидзё, рассказывая историю своей жизни, включает в повествование не только многочисленные предания и легенды (преимущественно религиозного, буддийского содержания), но и сюжеты, выразительно рисующие быт, нравы и даже политические события средневековой Японии: изгнание очередного сёгуна, принца императорской крови, оказавшегося неугодным правительству самураев в Камакуре, соперничество родных братьев – «прежнего» императора Го-Фукакусы и его младшего брата, «царствующего», а затем «прежнего» императора Камэямы, убийство самурайского наместника в столице, огорчения «прежнего» государя Го-Фукакусы по поводу назначения наследника и «благополучное» решение этого вопроса самурайским правительством. Правда, о последнем событии сказано почти вскользь, но само упоминание о делах подобного рода в повести, написанной женщиной, можно считать явным нарушением былых литературных канонов. Нидзё считает возможным с сочувствием упомянуть о тяжелой доле простых людей. Она догадывается о горькой жизни так называемых дев веселья, пишет о жестоком обращении самурая с подневольными слугами – темы, немыслимые в прежней литературе. Сочетая традиционные и новаторские черты, повесть Нидзё будто перебрасывает мост от классической литературы эпохи Хэйан к литературе развитого средневековья.

Читатель не сможет не заметить, что «Непрошеная повесть» распадается как бы на две половины. Первая посвящена описанию светской жизни Нидзё, во второй (свитки четвертый и пятый) она предстает перед нами спустя четыре года уже буддийской монахиней, совсем одинокой, в изношенной черной рясе, а в заключительном, пятом свитке – еще через девять лет[6], когда ей уже исполнился сорок один год.

Монашество – обычный финал многих женских судеб в эпоху феодализма. И все-таки можно сказать, что жизнь Нидзё сложилась особенно несчастливо. Судьба дважды, и притом в самом начале жизненного пути, нанесла ей удар, в значительной мере определив ее дальнейшую участь. Ей было пятнадцать лет, когда умер ее отец, и немногим более шестнадцати, когда умер ребенок, рожденный ею от императора. Останься маленький принц в живых, судьба Нидзё, быть может, не была бы такой трагичной. Смерть императорского отпрыска развеяла мечты о личной карьере, отняла надежду на восстановление былой славы ее знатного, но захудалого рода, а смерть отца означала утрату не только духовной, но и материальной опоры в жизни. Кто только не заботился о Нидзё! Ее поддерживали все понемножку – и родичи (дед, дядя), и любовник Сайондзи, и сам «прежний» император Го-Фукакуса, и его брат, тоже «прежний» император Камэяма, и даже старый министр Коноэ. Женщина, не имевшая поддержки влиятельной семьи, была совсем беспомощна в ту эпоху. Нидзё поневоле пришлось быть послушной чужим страстям и мимолетным капризам.

И все же, несмотря на все испытания, Нидзё не пала духом. На страницах ее повести возникает образ женщины, наделенной природным умом, разнообразными дарованиями, тонкой душой. Конечно, она была порождена своей средой, обременена всеми ее предрассудками, превыше всего ценила благородное происхождение, изысканные манеры, именовала самураев «восточными дикарями», с негодованием отмечала их невежество и жестокость. Но вместе с тем какая удивительная энергия, какое настойчивое, целеустремленное желание вырваться из порочного круга дворцовой жизни! Требовалось немало мужества, чтобы в конце концов это желание осуществилось. Такой и остается она в памяти – нищая монахиня с непокорной душой…

Перевод сделан по книге «Непрошеная повесть» (комментарий и послесловие Хидэити Фукуды, серия «Собрание классической японской литературы», выпуск 20. Токио: изд-во «Синтёся», 1980).

Необходимо отметить, что ряд мест в рукописи XVII в. (единственном сохранившемся экземпляре мемуаров Нидзё) вызывает разноречивые толкования японских комментаторов. В этих случаях мы придерживались вариантов, представлявшихся наиболее убедительными, в основном предложенных проф. Хидэити Фукудой в указанном выше издании.

И. Львова

Непрошеная повесть

Свиток первый

Миновала ночь, наступил новый, 8-й год Бунъэй1, и, как только рассеялась туманная

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *