Нефть! — страница 190

Тема

Он заговорил, и Бэнни и Рашель узнали цель утреннего посещения Эли. Он рассказывал своим последователям о Поле, о том, как он был с ним в детстве дружен и как потом Поль попал в дурную компанию, и та любовь, которой в детстве полно было его сердце, уступила место ненависти, злобе и зависти к тому, кому бог открыл свою волю. Но все то зло, какое он готовил в глубине своего сердца другим, обрушилось на его собственную голову, и теперь он лежит умирающий, во власти всех тех злых страстей, которые он сам вскормил в своей душе…

Потом Эли рассказал, как он, узнав о болезни брата, поехал к нему, и умирающий, когда он подошел к его изголовью, открыл глаза, заплакал, покаялся в своих грехах и принял от него благословение. И вот теперь он, Эли, безмерно радуется, что нашел пропавшую овцу своего стада.

Несколько раз, пока Эли говорил, его речь прерывалась восторженными возгласами толпы, а когда он кончил, раздался хор благодарственных песнопений. И в то время как с улицы доносились эти звуки, дверь палаты, в которой лежал Поль, открылась, и на пороге появилась Руфь Аткинс. Она давно уже проснулась, все слышала и теперь стояла бледная как полотно и, устремив испуганный взгляд на Бэнни, шептала:

— О, Бэнни, какая ложь! Какая возмутительная ложь!

Да, Бэнни тоже думал, что это была ложь, но он не мог этого доказать, а если бы и мог, то что же из того? Радио — "одностороннее учреждение": вы можете слушать, но не можете отвечать. Этим оно приносит громаднейшую пользу капиталистической системе: граждане сидят спокойно у себя дома и вбирают в себя все то, что им преподносят, подобно тем детям, которых кормят при помощи соски. Радио — это тот фундамент, на котором строится величайшее в истории государство рабов!

Губы Поля тихо зашевелились и издали слабый, едва внятный звук. Руфь наклонилась над ним и, затаив дыхание, напряженно прислушивалась.

— Он приходит в себя! О, поскорее, поскорее доктора!

Доктор пришел, тоже наклонился, послушал пульс и покачал головой.

— Произносить слова он, может быть, и будет в состоянии. Все зависит оттого, какие области мозга затронуты воспалением.

Он еще послушал. Произносимые больным звуки были бессмысленны, и доктор сказал, что Поль произносит слова совершенно бессознательно. В таком состоянии он мог оставаться несколько дней, может быть, даже неделю или две.

Но Руфь продолжала жадно прислушиваться, стараясь разобрать какое-нибудь слово. Может быть, доктор ошибался, может быть, Поль понимает и хочет сказать что-нибудь, спросить?.. С замирающим сердцем она прошептала:

— Поль, Поль, ты хочешь мне что-то сказать? Да?..

Губы Поля зашевелились быстрее, звуки стали громче, и Рашель, которая была тут же, сказала:

— Это какое-то иностранное слово.

— Наверное, русское, — прибавил Бэнни. — Он не знает никакого другого языка.

Они продолжали напряженно прислушиваться. Получалось такое впечатление, точно эти слова произносила какая-то восковая кукла — резкие, неприятные звуки, выходившие не из груди, а из горла.

— Da zdravstvooyet Revolutsia, — проговорил Поль и произнес это слово несколько раз под ряд.

— Это, должно быть, "революция", — сказал Бэнни.

— Vsya vlast Sovietam.

— А это что-то, очевидно, о "Советах".

Но Руфь такое объяснение не удовлетворило.

— Бэнни, мы должны непременно, непременно узнать точно, что он говорит. Вдруг он нас о чем-нибудь просит…

Рашель попробовала ее в этом разубедить: без сомнения, он бредит, это было ясно. Но Руфь с каждой минутой приходила во все большее волнение, и слова Рашели ее только раздражали. Она спасла своего мужа, и что она понимает о страданиях других людей?

— Необходимо узнать, что говорит Поль! Необходимо. Неужели нельзя найти никого, кто знал бы по-русски?

Чтобы ее успокоить, Бэнни телефонировал Григорию Николаеву, прося его немедленно приехать.

Когда Бэнни вернулся в комнату больного, до его слуха опять донеслись непонятные отрывочные слова, и Руфь взволнованным голосом сказала Бэнни:

— Мне кажется, что нам надо было бы записывать, что он говорит. Вдруг он замолчит и никогда, никогда уже больше не скажет ни слова!

Бэнни понимал: Руфь верила в "откровения", в то, что некоторые слова, сказанные в исключительно важных случаях жизни, могут иметь особое значение, верила в то, что и самый язык, на котором произносятся такие слова, мог отличаться от языка простых смертных. Доктора называли это бредом, но как они могли быть в этом уверены? То, что скрыто от мудрецов, бывает открыто младенцам!.. Поэтому Бэнни вынул свою записную книжку и записал слова Поля, приблизительно, конечно, так, как он их слышал: "Hlieba, mira, svobody", и когда два часа спустя приехал Николаев, то он перевел эти слова, означавшие: "Хлеба, мира, свободы". Это было лозунгами большевиков, когда они захватывали в свои руки Россию. И почти все слова, которые произносили губы Поля, относились к революции. Все это были слова, которые он слышал сначала в Сибири и позднее в Москве. Нет, Поль говорил не с сестрой. Он рассказывал молодым рабочим Америки о том, что делали молодые рабочие России.

Хозяин той квартиры, у окна которой помещалось радио, опять сидел против своего аппарата, и то, что слышал он, слышали и все те, кто дежурил у постели больного. Тетерь по радио QZW передавали последние новости о выборах, подсчет голосовавших в тех или других центрах. Сначала известия эти были из маленьких городков и местечек. "Розарио, Калифорния; ла Фоллетт получил сто семнадцать голосов, Давис — восемьдесят семь, Кулидж — пятьсот сорок девять". "Парадиз, Калифорния: ла Фоллетт — двести семнадцать, Давис — девяносто восемь, Кулидж — шестьсот девяносто три"… Потом вскоре были получены сведения из самых крупных центров. В Массачусетсе Кулидж получил на четыреста тысяч голосов больше остальных; в Нью-Йорке — на триста одну тысячу больше…

Тот, кто передавал эти сведения по радио, говорил не очень уверенным голосом; очевидно, он уже сильно подвыпил и в промежутках между сообщаемыми сведениями переговаривался с какими-то, очевидно, певичками. Теперь он говорил: "А ну-ка, Тэдди, ту маленькую штучку, знаешь, которую я так люблю!" Веселый громкий негритянский голос тотчас же ответил: "Знаю, знаю", — и запел на негритянском жаргоне какую-то песенку, кончавшуюся бесконечным припевом: "Пленкети, пленкети, пленкети, пленк-пленк-пленк!"

Шесть или семь лет тому назад граждане Соединенных Штатов провели закон, запрещающий продажу спиртных напитков. Но защитники закона и порядка оставили за собою право решать, каким именно законам они желают следовать, и акт о запрещении продажи напитков в число этих последних не попал. Поэтому все правящие классы Америки праздновали свои политические победы тем, что напивались допьяна. Это было хорошо

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *