Мисс Кэрью — страница 2
Тема
от прочтения труда Тейлора о ядах.
Этот кризис длился около недели, когда сэр Джеффри Бьюкенен нанес мне визит.
Сэр Джеффри Бьюкенен — один из лучших людей, какие дышат воздухом северной страны; сердечный, веселый, гостеприимный, шумный, добродушный, красивый, весит пятнадцать стоунов и имеет рост шесть футов три дюйма без обуви. Ему около сорока пяти лет, и он владеет большими поместьями в Дареме и Нортумберленде. Около восьми лет назад он женился на хорошенькой французской гувернантке без гроша в кармане, которая делает его совершенно счастливым. Его главное хобби — механика. Он обожает охоту — у него полно гончих и лошадей; он также владеет одной из самых совершенных яхт, какие когда-либо были спущены на воду, — но в первую очередь, у него восхитительная мастерская. Изобретателем рождаются, а не становятся; и Джеффри — прирожденный изобретатель. Он одарен той беспокойной изобретательностью, которая стремится к постоянному улучшению. Его дом — музей экспериментальной механики; но я должен признаться, что его изобретения редко отвечают той самой цели, для которой они предназначены. Действительно, слишком часто они делают то, чего от них никто не ожидает, и это очень неприятно. Например, он изобрел обогревательный аппарат, который взорвал четыре его теплицы; косилку, которая чуть не отрезала ему ноги; и детский джемпер, который чуть не задушил его старшего сына в нежном возрасте одиннадцати месяцев. Он говорит о себе, что совершил больше блестящих неудач, чем любой известный ученый; но при этом его не обескураживают никакие неудачи. Как только одно изобретение оказывается неудачным, он принимается за другое, еще более сложное, еще более невыполнимое и основанное, конечно, как и предыдущее, на самых разумных принципах. Дорогой старина Джеффри Бьюкенен! Все смеялись над ним, и все любили его; я думаю, что смеялся меньше, чем любил. И все же я не могу сказать, что был хоть в малейшей степени рад услышать его сердечный голос у моей двери тем пыльным, солнечным, унылым июньским утром, когда сидел, погруженный в меланхолию, в своей маленькой квартирке на первом этаже, оплакивая свои разбитые надежды и мисс Кэрью.
Я проинструктировал миссис Мозли отказывать всем желающим проникнуть ко мне, но сэр Джеффри Бьюкенен настоял на том, чтобы меня впустили.
— Занят? — услышал я его голос. — Что вы подразумеваете под словом занят, мэм? Он дома и один?
— Мистер Дандональд дома, сэр, и один, сэр, — извиняющимся тоном ответила моя хозяйка, — но это его особое распоряжение…
— Особое распоряжение! — перебил Бьюкенен. — Я потратил уйму времени, чтобы найти этот проклятый дом, и я не уйду, не повидавшись с ним. Вот… вам не нужно объявлять обо мне, мэм. Я возьму вину на себя. Первый этаж, вы сказали? Благодарю вас.
А потом послышались его тяжелые шаги по лестнице, его веселое лицо показалось в дверях и могучая, протянутая рука, сжала мою до боли.
— Хорош, нечего сказать! — воскликнул он. — Отказываться видеться со своими друзьями и держать женщину-грифона, чтобы сказать им, что он занят. Занят! Как бы вы ни были заняты, Фил Дандональд, я бы все равно встретился с вами, клянусь Юпитером![1]
— Черт побери, Бьюкенен, — сказал я раздраженно, — вам не обязательно превращать чью-то руку в желе! Ваша хватка подобна тискам.
— Подобна тискам, мой дорогой друг? Ничуть. Но скажите мне, что заставило вас замкнулся в себе. Вы слишком усердно работаете в этом чертовом бункере? А? Захватывающие истории о любви и безумствах? Рассказы о битвах, убийствах и внезапных смертях? Это никуда не годится, вы же знаете. Это не окупится. Механизм мозга обладает тончайшей настройкой, молодой человек, и его нелегко будет починить, если он выйдет из строя.
— Я сейчас не особенно усердно работаю, — ответил я.
— Вы больны, мой мальчик?
— О, нет, просто немного устал к концу сезона.
— Не болен и не переутруждается, — с сомнением сказал сэр Джеффри. — Тогда, возвращаясь к моему первоначальному вопросу — почему вы скрылись от всех?
— Потому что я необщительный.
— А почему вы такой необщительный, Фил?
— Послушайте, почему вы подвергаете меня такому перекрестному допросу, словно я нахожусь на свидетельской скамье? — нетерпеливо воскликнул я. — Как я могу сказать, почему я необщителен, если только это не потому, что я угрюмый, неприятный, не в духе и не гожусь для общения ни с кем, кроме самого себя?
Бьюкенен подошел к окнам, поднял жалюзи до самого верха, после чего, взяв меня за плечи, словно я был ребенком, повернул мое лицо к свету и нарочито пристально посмотрел на меня.
— Вы нездоровы, — сказал он. — Вы бледный, нервный, раздражительный — вы должны позволить мне прописать вам лекарство.
— Вы ошибаетесь, Бьюкенен. Со мной все в порядке.
— Напротив, ошибаетесь вы. А теперь послушайте, мой славный друг, вот небольшой рецепт, который я всегда ношу с собой; и поскольку вы знаете собственный диагноз лучше, чем я, все, что вам нужно сделать, это просто вписать цифры и как можно скорее получить лекарство.
Сказав это, он достал незаполненный чек из своей чековой книжки и положил его передо мной на стол. Я вернул его.
— Клянусь жизнью, Бьюкенен, — поспешно сказал я, — вы совершенно ошибаетесь. Я благодарен вам за вашу доброту и ценю ее; но я так же свободен от долгов, как и вы. У меня есть больше, чем мне нужно, и я никому не должен ни фартинга.
С озабоченным выражением на лице он положил чек обратно в бумажник.
— Что ж, — сказал он, — если вы не хотите говорить, я не могу вас к этому принудить; но я уверен, что-то не так — и я знаю, что мог бы что-то сделать, чтобы все исправить, если бы вы только дали мне шанс. Однако это не то, за чем я пришел сюда. Я пробыл в Лондоне всего два дня и возвращаюсь домой сегодня вечером; но я был полон решимости не покидать это место, не повидавшись с вами. Я хочу, чтобы вы приехали в Сиаборо-корт через неделю.
— Спасибо, — ответил я, — но…
— Это принесет вам такую пользу, как ничто другое во всем мире, — немного свежего воздуха в ваше воображение и мытье окон в вашем мозгу.
— Но в настоящее время я не могу уделить вам время, — ответил я.
— Вы сами сказали, что не заняты!
— Если это не так сейчас, то это не значит, что так будет и завтра. Мой издатель обратился ко мне по поводу небольшой книги, которая должна пойти в печать, и я срочно, немедленно…
— Чушь собачья! Мы предоставим вам логово, чтобы вы строчили там,
Перейти
на страницу