Как выжить и провести время с пользой в тюрьме. Часть 2 — страница 36
Тема
право. Многие же этого не делают, потому что им неудобно. Они якобы этим выражают своё недоверие, боятся обидеть. Тем более, если ваша беседа прошла вроде бы без эксцессов. На что, вероятно, следователь и рассчитывал.
Если один и тот же вопрос в разных вариациях вам задают не один раз, потребуйте, чтобы он был записан в протокол и вам дали возможность ответить на него письменно. Вообще вы имеете право не отвечать на вопрос, который не записан в протоколе. Если вы видите, что не до шуток, и вас конкретно хотят сбить с толку, запутать, то становитесь в глухую оборону: «Вопрос записывается в протокол, я его читаю и затем отвечаю». Вы имеете также право собственноручно записать ответы в протокол. В одних случаях это, правда, может быть для вас полезным, в других — не совсем. Записанное с ваших слов ещё как-то можно оспорить, написанное своей рукой, — уже вряд ли. Не забывайте об этом, даже если вы свидетель. Свидетели, особенно по хозяйственным статьям, очень легко превращаются в обвиняемых. Если вы подозреваемый, то также имеете право не отвечать на вопросы: воспользуйтесь им, если чувствуете подвох, если не уверены. Почаще пользуйтесь универсальной фразой «Не помню…».
Если же видите, что в протоколе править нечего, там одни лишь домыслы следователя и перекрученные факты, если вы не понимаете, что происходит, находитесь в растерянности, оцепенении, просто найдите в себе силы ничего не подписывать. Это ваше право. Даже если вы свидетель, это ещё не отказ от дачи показаний, а требование перенести процедуру в связи с состоянием здоровья.
Эпилог
Если бы мне, в мои 17, скромному, застенчивому, слабому выпускнику спецшколы-интерната физико-математического профиля при Киевском университете, надежде, так сказать, советской науки, кто-нибудь сказал, что меня ждёт в этой жизни, то я был бы, как минимум, обескуражен.
Больница и инвалидность, медицинский институт, армейская служба на заснеженном севере, немалый бизнес и его полная потеря, бега и погони, чужие страны, хождения через границы без документов, работа на стройках, снова бизнес, тюрьма и зона, эзотерика, рукопашные бои, мои тренинги, интервью на ТВ и в прессе, сотня тысяч читателей…
Но об этом, может быть, как-то в другой раз.
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ В ЗОНЕ БЫЛИ НЕПРОСТЫМИ. Вышла амнистия — одна из самых больших за постсоветское время. На волю выгоняли даже прямо с ШИЗО. Но меня отпускать почему-то никак не спешили. Уже прошёл предоставу, бумаги давно ушли на суд и уже вроде как и вернулись, и вроде как с положительным решением. Уже на половину опустел барак, а мы с закарпатским цыганом Мишей, которому повезло также как и мне, вторую неделю лежали на шконарях и смотрели в потолок.
Психическое напряжение достигло апогея. Но вместе с тем, было интересно наблюдать себя, своё поведение, мысли и именно этому периоду я обязан несколькими моментам осознания — настоящих таких жирных инсайтов. И несколько раз уже благодарил судьбу, что она не спешила меня отпускать. Все-таки для внутренней работы нет лучшего времени, чем неопределённость, страх и напряжение.
И вот как-то вечером иду по коридору к спальному помещению. Навстречу завхоз: «Ну как? Крышу ещё не снесло? Пошли, чаю попьём». Сидим, болтаем. Чуть позже заходит дежурный офицер. Он же ответственный в штабе за подготовку документов на освобождение. Вид у него весьма жалкий. Красные глаза после бессонной ночи, на лице страдание. Второй день его терзает жуткая зубная боль. Уже не помогают и колеса.
Понаблюдав за его муками, неожиданно для себя делаю ему предложение: «Если я сейчас избавлю вас от боли, вы мне завтра делаете бумаги на освобождение?». Он скептически на меня смотрит: «Ну давай, попробуй».
Вдруг возникает полная уверенность, что все получится. Точечный массаж работает, как бы это странно не выглядело. Беру его указательные пальцы, крепко сжимаю у оснований ногтевых пластинок. Через минуту физически ощущаю, что что-то изменяется, как будто уходит какое-то напряжение. Держу ещё секунд тридцать.
— Ну что?
— Завтра идёшь домой.
ОЖИДАНИЕ СВОБОДЫ. Оно началось с первого дня заключения. И если описать его в общем, то это ощущение, что ТАМ все будет по-другому. Что-то должно измениться.
Вечером накануне сжёг две общих тетрадки записей, накопившихся за 3 года. Их время закончилось. Что осталось со мной, то осталось. Бумага не поможет.
Последний проход по «стометровке», по плацу. Заход к друзьям на баню и в библиотеку. Последний шмон на вахте.
Напряжение возрастает. Оно и так уже давно не умещается в груди, а сейчас так и вообще захватило все тело и пространство вокруг. Слышны удары сердца. Идём к проходной.
Год назад, когда меня сюда привезли, была тёплая летняя ночь. Впервые за два последних года свежий ветерок и огромное безлунное звёздное небо над головой. Воздух можно пить. Эти два прохода — в зону и через год с небольшим — из неё, до сих пор стоят в памяти.
Сейчас жаркий день, яркое солнце. Но меня оно не интересует. Все внимание внутри. ЧТО-ТО ДОЛЖНО ИЗМЕНИТСЯ. Я иду на свободу. Дорожка длинная, узкая. Дорожка на волю.
Идём, как мне кажется, очень долго — хоть там метров сто всего. И тут у меня начинают закрадываться сомнения. Что-то не так. Я ожидал, что должно произойти нечто большое и заметное, нечто выстраданное и долгожданное, что-то должно измениться в этом мире, в котором Я выхожу на свободу.
Но ничего не происходит, и я не ощущаю перемен внутри. Да, радостно. Да, хорошо. Но мало ли от чего мне бывает хорошо. Наблюдатель остаётся беспристрастным.
Последняя проверка — фамилия, имя, отчество, статья, срок. Я за зоной. Тут уже встречает жена. Заходим в штаб за справкой об освобождении, садимся в машину и зона вскоре исчезает из виду.
Через некоторое время прошу остановить машину на опушке. Выхожу, иду вглубь леса.
Улыбаюсь. Не могу не улыбаться. А ведь ничего не изменилось. Нет никаких ТАМ и ЗДЕСЬ. Есть Я, есть мои ощущения, и ничего не меняется — в этом мире свобода всегда с нами.
И вот теперь душа начинает петь.
Свобода внутри.
А жизнь прекрасна.
2004–2006
Перейти
на страницу