Игрушки — страница 3

Тема

составе прошагал прямиком в немецкий тыл.

Батя шёл впереди, следом за ним — я. Только однажды он обернулся:

— Сашка, как нос пришивать будем?

Я не ответил. Мы оба понимали, что сейчас не время: стоило немцам обратить внимание на то, что у них под носом творится, и нам было бы уже не до носа…

Когда, наконец, выбрались, бабушка ваша тут же взялась за дело, и быстро его подлатала — позже она признавалась, что, мол, была уверена: ничего не выйдет — слишком долго этот кусочек плоти был отделён от тела.

А два дня спустя, по хорошей пьяни, Батя вдруг выдал:

— Что, Сашка, думаешь, это я вас из окружения выводил?

— Кто же ещё, Исаич? — к тому времени мы все на него чуть не молились. Только и разговоров было о том как Батя нас вывел.

— Ничего ты не понимаешь, — сказал полковник, — вот если бы мне нос тогда не оторвало, хрена лысого ты бы теперь самогон попивал…

Уже после войны я слышал немало подобных историй, но никогда не верил. Помню одного деятеля, который полагал, что жизнью своей обязан любовной записке, которую носил всю войну в портсигаре: люди склонны приписывать удачу или интуицию амулетам, каким-то предметам — из суеверия или по глупости. Но тогда, после всего пережитого, поверил — сразу и безоговорочно.

Когда мы выходили из окружения, Батя ни о чём не думал и не смотрел по сторонам, он лишь поворачивал туда, куда вёл его нос. Ваш дедушка чувствовал на расстоянии комочек плоти, завязанный в платок — так, будто это был компас, указывающий верное направление.

Будто оторванный нос стал дополнительным органом — сродни зрению или слуху.

Органом чистого, незамутнённого знания.

В эти мгновения Батя точно знал что нужно делать, но если бы он на мгновение усомнился или задумался, мы бы не выжили…

Так-то вот…

Старичок замолчал. Гости выпили по последней и стали расходиться.

Было довольно поздно, мы вышли на двор — покурить.

Я смотрел на него, пытаясь разглядеть сквозь маску морщин лицо, принадлежавшее когда-то молоденькому ординарцу, и думал о том, что по части ошеломляющих розыгрышей моему покойному деду — пусть земля ему будет пухом — и в самом деле нет и не было равных.

Конармия

О том, кто я такой, прежде меня самого прознал Чуня.

— Евреи не играют в футбол ,  — сказал он, отбирая у меня мяч.

— Сам ты еврей!

—  Твой папа еврей, — невозмутимо продолжал Чуня.

— Твоя тётя еврейка, — ответил я, пытаясь справиться с неожиданным приступом тоски и отчаяния.

— Я точно знаю, — сказал Чуня, — и теперь все во дворе узнают, что твой папа еврей. А значит и ты — еврей. И дети твои будут евреями. И в паспорте у тебя будет написано: «еврей». Так что — бойся, тебе пиздец.

— В каком смысле «пиздец»? — осторожно спросил я.

— Теперь тебя все бить будут. Я буду. И Мишка Сапего. И Карась. И Цыпа. И даже Светка Зеленовская. Понял?

— Ты — еврей? — спросил я дедушку.

Дедушка равнодушно кивнул, продолжая чистить картошку: да, мол, еврей. А в чём дело?

— А я — нет! — сообщил я.

— И ты еврей,  — сказал дедушка, ни на секунду не отвлекаясь от своего занятия.

— И папа еврей? — спросил я с ужасом.

— И папа, — спокойно ответил дедушка.

— И мама? И бабушка?

— Все евреи.

— И тётя Аня? — не сдавался я.

— И тётя Аня.

— И дядя Коля?

— Нет,  — сказал дедушка, — дядя Коля — не еврей.

— А почему тётя Аня — да, а дядя Коля — нет?

— Дядя Коля — наш сосед.  — пояснил дедушка, — а тётя Аня — сестра твоей бабушки.

— Врёшь ты всё! — прошептал я и выскочил за дверь.

— Тётя Тоня, я — еврей? — спросил я пожилую продавщицу в овощном магазине, которая всегда меня баловала и старалась при случае угостить — то яблочком, то пряничком.

Тётя Тоня подняла брови домиком. Впервые в жизни я видел её растерянной. А ведь она была из тех, кто за словом, как говорится, в карман не полезет.

— Амммм,  — затянула она,  — уммм…

— Да или нет? — закричал я.

— Ты еврей,  — сказала вторая продавщица, молчаливая строгая тётя Люда. — Ты еврей и должен гордиться этим.

— Меня же бить будут, тётя Люда!

— Вот и хорошо,  — сказала тётя Люда, — Тебя бьют, а ты гордись.

— Шо ж ты городишь?  — заверещала тётя Тоня, — Людмила, зла на тебя нету. Шо ж ты дитё стращаешь? Димочка, ну какой ты еврей? Не слушай никого. А если кто обижать будет будет по национальному… эмммм… признаку, мне скажи. Я Илюшу пришлю, он им покажет.

Илюша был вечно пьяненьким мужем тёти Тони. Что именно он способен показать обидчикам я представлял с трудом, и все до единого предположения были, мягко говоря, неприличными.

— Кирюха, я — еврей, — сказал я лучшему другу.

Тот помолчал немного и вдруг отвернулся. Приглядевшись, я понял, что он тихонько смеётся. Вот ведь гад! Не пожалев силы, я ткнул его в бок кулаком.

— Дурак,  — засмеялся он в голос, — думаешь, почему наш район «еврейским кварталом» называют? Тут евреев больше, чем грязи. Каждый второй — еврей.

— И ты… тоже?

— И я,  — подтвердил Кирюха, — и Чуня. И Мишка Сапего. И Карась. И Цыпа. И даже Светка Зеленовская.

Вечером того же дня дедушка вручил мне красивый трофейный ящичек из нержавеющей стали, перевязаный красной лентой. Там было всего два предмета — малоформатное издание «Конармии» Бабеля (книжку бабушка тут же прибрала под тем предлогом, что мне, мол, такое читать рановато) и набор плоских солдатиков в картонной коробке с надписью

7 штук КОМПЛЕКТ

КОНАРМИЯ

для детей 7—12 лет

Пришло время обновить личный состав.  — сказал дедушка. — Принимай пополнение! А то всё у тебя пираты, ковбои, викинги, доисторические римляне, рыцари… какие-то — хрен поймёшь — неандертальцы, индейцы… не наши, не русские…

— А эти-то чьи?

— Эти-то?..  — задумался дедушка, внимательно разглядывая машущих шашками всадников в будёновках, пулемётчиков в тачанках и бравого командира в фуражке, с наганом. — Эти — свои, наши…

— Еврейцы?.. — осторожно предположил я.

Пальцы

В детстве я болел скрипкой. Слушая Ойстраха, виртуозно перебирал пальцами и водил в воздухе воображаемым смычком. Хмурился как Ойстрах, дёргал щекой, закатывал глаза, и — величественно кланялся по окончанию каждого номера.

Мама любила музыку и сама играла на рояле, но этого оказалось недостаточно: я просил, я требовал, я умолял отправить меня в музыкальную школу — всё напрасно.

У тебя нет слуха.

Это у меня-то нет слуха? У меня?

Спой «во саду ли, в огороде»… м-да… ни единой верной ноты.

Я упорствовал, я был чертовски уверен в себе, и, наконец, когда мне исполнилось восемь, мама сдалась: завтра идём на прослушивание. Я записала тебя в класс гитары.

Гитары?!!

Ну разумеется, гитара — скромница, обладает тихим приятным голосом, и если аккуратно прикрыть дверь в детскую, да ещё и… ммм… погромче включить магнитофон или радио… Вобщем, маму можно сколько угодно обвинять в эгоизме, но и понять её тоже можно. В конце-концов, кто из нас, положа руку на сердце, готов признаться в любви к начинающим скрипачам? Особенно — скрипачам-соседям? Не говоря о скрипачах-родственниках — из тех, что репетируют в соседней комнате…

Мотивировала она свой выбор тем, что скрипка — инструмент академический, предназначенный для больших залов и «серьёзных» слушателей, гитара же в её понимании была неким Символом Времени, средством «наведения мостов» — на все случаи жизни: она была хороша и в зале, и в подворотне. Моя мать кое-что знала о выживании евреев в этой стране, и, возможно, обладала даром предвидения: в Советской Армии гитара не раз и не два спасала меня от побоев, а может быть и от кое-чего пострашнее.

Позже она призналась мне, что с самого начала была уверена в провале: отбор в музыкальную школу был очень строгим. В класс скрипки, куда мне всё ещё хотелось до чёртиков, конкурс был терпимым: три человека на место. Но в класс гитары (как бы подтверждая прагматичные доводы моей мамы) он был просто заоблачным: пятнадцать человек на место.

Я поступил — со второго захода. Первый экзамен — восьми лет от роду я самым смешным образом провалил: экзаменаторы признали меня годным по всем статьям — они обнаружили у меня сносный музыкальный слух (дело ведь не в том как ты поёшь, а в том, как слышишь), хорошее чувство ритма

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *