Горе от ума — страница 29
Тема
вера в силу и действие того, что считает он своим убеждением); тут для Чацкого вопрос о жизни или смерти целой половины его нравственного бытия. Что этот личный вопрос слился с общественным вопросом – это опять-таки верно натуре героя, который является единственным типом нравственной и мужеской борьбы в той сфере жизни, которую избрал поэт, единственным до сих пор даже человеком с плотию и кровию посреди всех этих князей Чельских, графов Воротынских и других господ, расхаживающих с английскою важностью по мечтательному миру нашей великосветской литературы.
Да, Чацкий есть – повторяю опять – наш единственный герой, т. е. единственно положительно борющийся в этой среде, куда судьба и страсть его бросили. Другой отрицательно борющийся герой наш явился разве еще в неполном художественно, но глубоко прочувствованном образе Бельтова, который четырнадцать лет и шесть месяцев не дослужил до пряжки[39].
Я сказал: «разве еще», потому что Бельтов – по крайней мере, как он является перед нами в романе – гораздо жиже Чацкого, хотя, в свою очередь, несравненно гуще Рудина. И Чацкий, и Бельтов падают в борьбе не от недостатка твердости собственных сил, а решительно оттого, что их перемогает громадная, окружающая их тина, от которой остается только бежать
искать по свету,
Где оскорбленному есть чувству уголок.
В этом между ними сходство. Различие – в эпохах.
Чацкий, кроме общего своего героического значения, имеет еще значение историческое. Он – порождение первой четверти русского XIX столетия, прямой сын и наследник Новиковых и Радищевых, товарищ людей
вечной памяти двенадцатого года,
могущественная, еще глубоко верящая в себя и потому упрямая сила, готовая погибнуть в столкновении со средою, погибнуть хоть бы из-за того, чтобы оставить по себе «страницу в истории»… Ему нет дела до того, что среда, с которой он борется, положительно не способна не только понять его, но даже и отнестись к нему серьезно.
Зато Грибоедову, как великому поэту, есть до этого дело. Недаром назвал он свою драму комедиею.
Кругом Чацкого, человека дела, кроме среды застоя, есть еще множество людей, подобных Репетилову, для которых дело – только «слова, слова, слова» и которых, между прочим, тянет к себе блестящая сторона дела.
Несмотря на то что Репетилов является только в конце, в сцене разъезда, – он, после Чацкого, вместе с Фамусовым и Софьей – одно из главных лиц комедии.
В новом полном издании «Горя от ума» он теперь для всех мечется в глаза своей комическою рельефностью, своим рассказом о «секретнейшем союзе» по четвергам в клубе, своею важностью перед Загорецким после того, как он поговорил с Чацким и считает себя вправе выразиться: «он неглуп», – о нем, настоящем человеке дела; он мечется в глаза, наконец, своим либеральным азартом, простирающимся до желаний «радикального лекарства». Репетилова нельзя играть так, как играют его вообще наши артисты, – каким-то пьяным, сладким и распустившимся барином. У Репетилова, как у одного из его идеалов,
Глаза в крови, лицо горит… –
он восторгается до исступленного пафоса тем, что
умный человек не может быть не плутом.
Он наговаривает на себя множество вещей, вследствие которых «есть отчего в отчаянье прийти», по выражению Чацкого, не по пустоте одной, а потому, что его разгоряченное воображение полно самыми дикими идеалами. Он ведь человек хоть понаслышке образованный: он о безобразном разврате Мирабо слыхал, – но тем-то и комичен этот ярый Мирабо, что он смиряется как раз же перед Анфисой Ниловной… Да и один ли он так бы смирился! Разве все его идеалы, разве и князь Григорий, и Удушьев, и даже Воркулов Евдоким не смирились бы точно так же? Не смирился бы, может быть, только «ночной разбойник, дуэлист», – да и то потому, что он уже
В Камчатку сослан был, вернулся алеутом, –
потому что он отпетый сорванец, и притом сорванец удалой, в противоположность сорванцу трусливому – Загорецкому.
Да и как не смириться? Ведь Анфиса Ниловна – это сила, и притом сознающая сама себя силою. Она «спорить голосиста», ибо уверена в том, что не в пустом пространстве исчезнет ее голос, что перед этим голосом смирится даже Фамусов, что она имеет право назвать трехсаженным удальцом даже полковника Скалозуба. Ведь она, эта Анфиса Ниловна, – Москва, вся Москва; она своего рода «мужик-горлан»; она в иных случаях, пожалуй, оппозиция, хотя, конечно, оппозиция такого же свойства, какую рисует Фамусов, рассказывая с умилением о старичках, которые
Прямые канцлеры в отставке по уму… –
и с убеждением заключая свой рассказ словами:
Я вам скажу: знать, время не приспело,
Но что без них не обойдется дело…
Как же не смириться перед Анфисой Ниловной им всем, пустым крикунам, которым Чацкий говорит:
Шумите вы – и только!
Ведь Анфиса Ниловна всех их знает насквозь и, я думаю, в состоянии даже и отпетому сорванцу читать наставления.
Что же, спрашивается, остается делать человеку, если он не разбит и не подорван, как Гамлет, если в нем кипят силы, если он человек, в этой темной среде? Ведь это мифические острова, на которых растет «трын-трава»; ведь тут заправляет жизнью Анфиса Ниловна, тут женщина видит свой идеал в Молчалине, тут Загорецкий является совершенно смело и свободно, тут Фамусов на мах подписывает бумаги!..
Темный, грязный мир тины, в котором герой или гибнет трагически, или попадает в комическое положение!
Покойный Добролюбов окрестил именем «темного царства» мир, изображаемый Островским. Но собственно темный мир, т. е. мир без света, без нравственных корней, Островский изображает только в одной из своих драм – в «Доходном месте». Перед каким-то всеми признаваемым, хотя и темным нравственным началом смиряется в трагическую минуту Бельтов; какие-то начала восстановляет пьяница Любим; каким-то началам подчиняется страсть в Мите и Любови Гордеевне; перед какими-то началами отрезвляется – положим, хоть до новой Груши и до новой Масленицы – Петр Ильич: ведь даже Дикого можно прошибить этими общими для всех, хоть и формально только общими началами. Но чем вы прошибете теорию комфорта Кукушкиной? Чем вы прошибете спокойствие души Юсова? Чем вы прошибете глубокое безверие Вышневского?..[40] Одним только: «колесом фортуны»!.. Тень Чацкого (это одно из высоких вдохновений Островского) проходит перед нами в воспоминаниях Вышневского о Любимове, и жалко перед этой тенью ее обмелевшее отражение – Жадов[41].
Сноски
1
А, добрый вечер! Наконец-то вы! Вы не спешите и всегда доставляете нам удовольствие ожидания (фр.).
2
Он расскажет вам всю историю… (фр.)
3
Мой милый! (фр.)
4
«А! non lasciar mi, nо, nо, nо» – «Ах, не оставь меня, нет, нет, нет!» (ит.)
5
Бальная болтовня (фр.).
6
Вы еще не знаете этих людей: вы увидите, что дело дойдет до ножей (фр.).
7
Нарастая (ит.).
8
«Он мелет чепуху!» (фр.)
9
Пусть будет стыдно тому, кто дурно об этом подумает! (фр.)
10
В высшем свете (англ.).
11
Хорошего тона (фр.).
12
Фатовство (фр.).
13
В зародыше (фр.).
14
Божественная комедия (ит.).
15
Преимущественно (фр.).
16
Бельтов – герой романа А. И. Герцена «Кто виноват?». – Здесь и далее примеч. ред.
17
«Племянница» – повесть Е. Тур (1851); «Большой свет» – повесть В. А. Соллогуба (1839).
18
Герой повести Н. В. Гоголя «Невский проспект» (1834).
19
Марья Александровна – персонаж драматического произведения Н. В. Гоголя «Отрывок»; Мерич – герой комедии Островского «Бедная невеста»; m-me Maмилова – персонаж из повести А. Ф. Писемского «Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына (Брак по страсти)» (1851).
20
Герой сатирического цикла Д. И. Фонвизина «Друг честных людей, или Стародум» (1788).
21
Герой одноименного рассказа В. А. Соллогуба (1838).
22
Герои «Семейной хроники» (1856) и повести «Детские годы Багрова-внука» (1858) С. Т. Аксакова.
23
Воротынская, Леонин, Сафьев – герои повести В. Соллогуба «Большой свет».
24
Приличный (фр.).
25
Перейти
на страницу