Эванджелина — страница 11

Тема

прежде

Знаменья были: явились откуда-то вяхирей стаи,

Заполонившие небо с криком и трепетом крыльев.

И как сентябрьский прилив океанской водой затопляет

Светлую речку, пока она не разольется по лугу, —

Так и Смерть, берега свои перехлестнув, затопила

Жизни светлый поток и смешала с соленою влагой.

Всех без разбору карал нагрянувший в город губитель,

Злато его не прельщало, не трогали прелесть и юность.

Горше других было нищим, беспомощным и одиноким,

Им, что брели умирать в Дом призренья, в приют бесприютных

В те времена он стоял на окраине города, в роще, —

Нынче же город его обступил, но средь шума и блеска

Вид его скромный, дощатый забор и калитка, как прежде,

Напоминают реченье Спасителя: «Нищие — с вами».

Дом этот ночью и днем посещала сестра милосердья,

И умирающим людям вдруг начинало казаться,

Будто чело ее обведено полукругом лучистым,

Чудным небесным сияньем, как у святых на картинах

Или как свет отдаленного города ясною ночью.

И представлялось им: это светильники ярко сияют

В Граде господнем, куда вознесутся их кроткие души.

Так и в то утро воскресное, тихо пройдя по безлюдным

Улицам, Эванджелина вступила во двор богадельни.

В теплом воздухе благоухали цветы вдоль дорожек;

И, задержавшись, она набрала самых ярких и пышных,

Чтоб аромат их и вид обреченным доставили радость.

По коридорам прохладным, по лестницам шла она молча;

Звон колокольни как раз доносился от церкви Христовой;

И мелодичное пение вдруг раздалось над лугами —

Это шведы запели псалмы в своей церкви в Вайкеко.

Благословенный покой в этот миг снизошел в ее душу,

Словно ей кто-то шепнул: «Завершились твои испытанья», —

И с просветлевшим лицом вошла она в дверь лазарета.

Там средь расставленных коек бесшумно сновали сиделки,

Смачивая пересохшие рты, облегчая горячку,

Мертвым глаза закрывая в молчании и простынями

Их с головой одевая, лежащих как холмики снега.

Многие из больных, Эванджелину завидев,

Приподнимались с усильем, глазами ее провожая, —

Так заключенный в темнице следит за солнечным бликом.

Взглядом окинув палату, она увидала, что за ночь

Смерть прикоснулась ко многим сердцам, исцелив их навеки.

Несколько лиц, что успели запомниться, — нынче исчезли;

Чьи-то места пустовали, на чьих-то лежали другие.

Вдруг, пораженная словно видением страшным,

Остановилась она, приоткрыв побелевшие губы;

Дрожь пробежала по телу, и на пол из рук ослабевших

Выпал букет, и померкло сияние дня пред глазами.

Громкий вырвался крик из груди ее, — так что больные

Вздрогнули и приподняли головы с жестких подушек.

Бледный старик перед нею лежал; поседелые пряди

Впалые щеки его обрамляли. Но в эту минуту

В ласковом утреннем свете черты его преобразились,

Стали ясней и моложе, такими, как были когда-то;

Часто меняется так выраженье лица перед смертью.

Алым, горячим огнем цвела на губах лихорадка, —

Словно жизнь, как библейский еврей, покропила у входа

Кровью, чтоб ангелы смерти жилище ее миновали.

Тихо, недвижно лежал он, и дух его опустошенный

Падал, казалось, в холодную бездну забвенья и смерти,

Глубже и глубже — в бездонную, темную, жуткую пропасть.

Вдруг в этой мгле до него докатился умноженный эхом

Горький, мучительный крик, и потом, в наступившем затишье,

Будто бы ангельский голос послышался, шепчущий нежно:

«О Габриэль! Мой любимый!» — и смолк, тишиной поглощенный.

Тут в забытьи он увидел родительский дом и долины

Милой Акадии: травы зеленые, реки лесные,

Фермы, холмы и прохладные рощи; и между деревьев

Светлым виденьем возникла юная Эванджелина.

Слезы ему подступили к глазам, и виденье исчезло;

Медленно веки раскрылись, и вот наяву он увидел

Эванджелину, стоящую возле него на коленях.

Тщетно он попытался произнести ее имя —

Только уста пересохшие пошевелились беззвучно.

Он приподняться хотел; но она с поцелуем печальным

Голову эту родную на грудь к себе положила.

И, просияв благодарно, глаза его тихо погасли, —

Словно задуло светильник ворвавшимся в комнату ветром.

Все миновало теперь: надежда, печаль и тревога,

Жгучая жажда души и долгая казнь ожиданья,

И безутешная боль, и терпеливая мука.

К сердцу прижала она своего бездыханного друга

И прошептала, склонясь: «Благодарю тебя, отче!»

Темен по-прежнему девственный лес; но далёко отсюда

Спят в безымянных могилах влюбленные рядом друг с другом.

На католическом кладбище, скрытом глухою стеною

От городской суеты, — лежат они, всеми забыты.

Жизнь рядом с ними проносит, как шумный прилив океанский,

Тысячи страстных сердец — там, где застыли сердца их,

Тысячи пылких умов — там, где умолкли их мысли,

Тысячи рук трудовых — там, где их труд завершился,

Тысячи ног усталых — там, где закончился путь их!

Темен по-прежнему девственный лес; но в краю, где стоит он.

Люди иные живут, с иным языком и укладом.

Лишь на туманном прибрежье Атлантики вечно шумящей

Горстка акадцев осталась с тех пор, как отцы их вернулись

После скитаний на родину, чтоб умереть в ее лоне.

Там в рыбацких домишках по-прежнему вертятся прялки,

Девушки ходят в нормандских чепцах и передниках пышных,

И у огня вечерами историю Эванджелины

Слушают молча, — а рядом грохочет прибой океана,

Низким, горестным гулом вторя стенанию леса.

Примечания

1

«Все граждане Шартра» (фр.).

2

«Дюнкеркский перезвон» (фр.).

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *