Эпоха тьмы — страница 76

Тема

что начал говорить вслух.

Последним, что он увидел, были примархи: оба почти что на коленях, оба — в окружении все большего числа своих воинов. Огрызаясь и изрыгая проклятия, Керз тянулся когтями ко Льву, но был слишком слаб, чтобы оказать сопротивление своим легионерам, которые старались оттащить его с поля боя. Лев, словно отраженный в кривом зеркале, вел себя так же, и из-за его величественности эти движения казались еще омерзительнее. С кровоточащих губ на его ангельском лице сыпались ругательства, и его собственные сыны уводили его силой.

Сквозь шум битвы Корсвейн услышал крик Севатара:

— Смерть Ложному Императору! Смерть его Ангелам в черном!

От этих слов мороз подирал по коже. Сколько в них уверенности. Сколько ненависти.

— Трамасский крестовый поход, — вздохнул Корсвейн. — Они правы, они все правы. Эта война только начинается.

— Ваша Светлость?

— Мой меч, — Корсвейн вытянул руку, как будто мог дотронуться до воинов противника.

— Где он?

— Потерян, — Корсвейн закрыл единственный глаз. — Я оставил его в спине примарха.

XVII

В этом сне зверь никогда не умирает.

Он видит, как тварь крадется между деревьев, прижимаясь гибким телом к земле, каждое движение — омерзительно плавное, словно в звере нет костей. Уши прижаты к черепу, когтистые лапы бесшумно ступают по снегу. Зверь охотится, увлеченно, но бесстрастно, и его мертвые кошачьи глаза блестят безжалостным голодом.

Мальчик стреляет, но промахивается.

Холодную тишину разрывает хлопок выстрела, тварь вертится на снегу, с призрачной легкостью ступая по земле и рыча на врага. Черные иглы, подрагивая, поднимаются из белого меха, более плотного на спине и шее — инстинктивная реакция защиты. Хлесткий хвост зверя двигается в угрожающем темпе, сворачиваясь и резко распрямляясь в такт сердцебиению мальчика.

На мгновение он видит то, о чем говорили старшие рыцари, то, что он сам всегда считал выдумками дряхлеющих воинов, которые приукрашивают свою меркнущую славу напускным красноречием.

Но что-то есть в черных глазах зверя, что-то помимо элементарного желания выжить. Он смотрит прямо в эти глаза и понимает: это примитивный разум, разум злой, несмотря на свою животную простоту. Это длится лишь миг; затем зверь выплескивает наружу ярость, издавая что-то между влажным львиным рыком и хриплым ревом медведя, и звук звонко разносится в холодном воздухе.

Мальчик стреляет снова. Еще три выстрела эхом отзываются в лесу, и с ветвей падают снежные шапки. Дрожащие пальцы силятся перезарядить примитивный пистолет; но в цель свою мальчик попал, и пистолет, когда-то принадлежавший его отцу, пропел свою песню смерти. Зверь теперь может только хромать, с трудом неся на лапах изуродованное, обреченное тело.

Мальчик чувствует, как массивные снаряды выскальзывают из ладони и рассыпаются по снегу. Слишком холодно: его пальцы онемели, полностью потеряв чувствительность. Он роняет и пистолет, но не из страха и не от боли — для того, что вот-вот случится, ему понадобятся обе руки.

Шепот стали — он обнажает меч почти с себя ростом, держит его обеими трясущимися руками. Зверь подкрадывается ближе, жестокий голод в глазах уступил место животной настороженности. Он умирает, но это только придает ему смелости. Его отвратительный разум знает, что теперь терять нечего. Зверь продолжает охоту, движимый только злобой.

Хлопья снега медленно падают на клинок и замерзают холодными бриллиантами.

— Давай же, — шепотом выдыхает мальчик. — Давай…

Зверь прыгает; мальчик падает навзничь от сильнейшего удара в грудь, как если бы его лягнул жеребец. Он и весит столько же; извивающаяся туша прижимает к земле худое тело мальчика. В груди что-то хрустит, боль тупая, и в легкие будто насыпали сухих листьев. Он знает, что сломаны ребра, но почти ничего не чувствует. От крови, стекающей по клинку ему на руки, идет пар.

Наконец зверь затихает. Мальчик собирается с силами и считает до трех, а потом спихивает воняющую тушу на бок. Иглы все еще дрожат и испускают прозрачную жидкость. Он соблюдает осторожность, стараясь их не касаться.

Из-за того, что кровь зверя уже начала сворачиваться, рукоятка меча прилипла к пальцам. Он высвобождает руку, бросает меч в снег и достает из сапога зазубренный нож для свежевания. В ветвях над ним поют птицы, хотя птичье пение на Калибане никогда не отличается мелодичностью: хищники вызывают друг друга на бой, а падальщики каркают, предвкушая мертвечину.

А потом мир вокруг бледнеет и гаснет, но появляются и другие — настоящие — звуки: пощелкивание вентилятора в воздушном фильтре; тяжелые шаги на палубе над ним; вездесущий гул работающих двигателей.

Наконец он открывает глаза.

Оба глаза. И оба видят. Он смотрит на светосферы на потолке, от которых исходит холодное свечение, улавливает едкий запах дезинфектанта, обычный для медицинских залов.

Корсвейн поднимается со стоном боли и говорит:

— Воды.

XVIII

На утренней вигилии его мысли витали где-то далеко. Преклонив колени вместе с братьями и при этом двигаясь неуклюже из-за тупой боли в покрытом синяками теле, он заметил, что добиться состояния целеустремленности, лишенной сомнений, стало необычайно трудно.

Склонив голову и прижав лоб к эфесу меча, Корсвейн выглядел как рыцарь, погрузившийся в прилежные размышления о предстоящем крестовом походе, но на самом деле погружен он был в воспоминания. Его мысли возвращались к планете, которая его ненавидела.

Тсагуальса.

Это название заставило его презрительно усмехнуться, но усмешку скрыл капюшон, отбрасывавший тень на его лицо. Тсагуальса, мертвый мир, который присвоили Повелители Ночи; мир, в котором примархи превратились просто в орущих друг на друга братьев; мир, где когда-нибудь будет возведена крепость, которая станет оплотом врага.

Как только бдение завершилось, его окликнул Траган. Остальные рыцари один за другим покидали зал размышлений; белые сюрко, надетые поверх доспехов, не могли полностью скрыть боевые шрамы, оставшиеся у каждого на черной броне.

— Ваша Светлость, — приветствовал Траган, как только он приковылял ближе.

Корсвейн улыбнулся в ответ.

— Не надо больше так меня называть, капитан. Что-то случилось?

Как и остальные братья, Траган под белым сюрко был облачен в полный доспех; капюшон был откинут, открывая лицо с четкими, орлиными чертами.

— Нас призывает Лев.

Корсвейн проверил бы оружие, будь оно все еще при нем.

— Очень хорошо.

XIX

Как стало обычным за последнее время, повелитель Первого легиона проводил ночь, сидя на богато украшенном троне из слоновой кости и обсидиана. Опираясь на резные подлокотники, он держал соединенные кончики пальцев у самых губ. Глаза, пронзительно-зеленые, как леса Калибана, не мигая смотрели прямо, следя за мерцающим гололитическим изображением охваченных войной звезд.

Траган и Корсвейн вместе приблизились к трону. В их движениях

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *