Древо скорбных рук — страница 2

Тема

переехали на новое место.

На заднем сиденье машины располагалось специальное детское креслице, в котором Джеймс обычно чувствовал себя комфортно. Бенет усадила и пристегнула малыша, а вещи Мопсы поместила в багажник. Она бы предпочла, чтобы мать уселась сзади рядом с Джеймсом, но та уже заняла соседнее с водительским место, накинула ремень безопасности, защелкнула пряжку и степенно сложила на коленях руки в черных перчатках из грубой кожи. До нее, видимо, даже не дошло, что бабушке стоило обратить на внука хоть какое-то внимание, произнести пару ласковых фраз. Он выглядел таким несчастным и одиноким там, позади, чихая и жалобно похныкивая. Бенет, ведя машину, заговаривала с ним иногда, указывая на то, что могло его заинтересовать, — собак, причудливо одетых прохожих, яркие витрины, но вскоре она поняла, что Мопсу это раздражает.

Мать желала говорить только о своих проблемах и планах, об Испании и о том, что она собирается делать в Лондоне. Никогда раньше Бенет не приходило в голову, что излеченные от душевной болезни люди совсем необязательно, как это принято считать, превращаются в личности, освобожденные от прежних пороков. Их эгоизм, их способность взрываться злобой по самому пустяковому поводу и прочие малоприятные качества характера остаются при них, и лишь слегка сглаживаются, прячась за внешне нормальным поведением.

Впрочем, так и должно быть, удивляться тут нечему. Ведь лечат болезнь, а не создают новых идеальных людей. В самом нормальном мозгу может таиться столько же мерзости, сколько и в больном. Впрочем, как и возвышенных мыслей, доброты и обаяния. Возможно, беда Мопсы заключалась в том, что под коркой ее безумия, едва она была удалена, обнаружилась самая крайняя форма эгоцентризма, вера в то, что весь мир создан ради нее и вокруг нее вращается.

Дом в Хэмпстеде, в Долине Покоя, куда они сейчас направлялись, еще не стал для Бенет тем пристанищем, где можно обрести тепло и уют. Она поселилась в нем всего лишь три дня назад, и все казалось ей там чужим. Требовались большие усилия воли, чтобы как-то начать его обживать.

Машина плавно скользнула в узкий проход меж высоких, поросших смешанным лесом насыпей, ведущий к обширной поляне, расположенной на полуострове, омываемом тихими водами сразу двух притоков Темзы.

Половину своей сознательной жизни, с того дня, когда Бенет с друзьями попала сюда на праздник, устраиваемый ежегодно в августе в день Святого Варфоломея, она мечтала жить именно здесь. Потом пространство это стали застраивать, и ее мечта вполне могла осуществиться, что и произошло в конце концов. Правда, Мопса оставалась в неведении по поводу дочерних планов.

Казалось, она вообще никогда не слышала о существовании в пределах Лондона столь прославленного, укромного уголка, втиснутого в городскую громаду, где произрастали благородный каштан и редкая монтерейская сосна, а у корней некоторых старых деревьев виднелись мемориальные таблички в честь давно ушедших из жизни поэтов, художников, великих артистов. Здесь Шелли пускал бумажные кораблики в пруду, а Колридж, сидя на поросшем мхом пне, сочинял свои магические эпосы. Все связанное с искусством просто не доходило до сознания Мопсы, а литература представлялась ей набором пустых слов.

Выйдя из машины, она окинула взглядом приобретенный Бенет дом в викторианском стиле, вытянутый кверху и небольшой по площади. На лице ее явно отразилось разочарование.

Что она ожидала увидеть? Архитектурный шедевр, наподобие дворцов, загромождающих Бишоп-авеню?

— Что ж! Я и не предполагала, что ты подберешь что-то более амбициозное, будучи одной с младенцем на руках.

Бенет хотелось возразить, что Джеймс уже не младенец. Ему год и девять месяцев, он произносит множество слов, а понимает гораздо больше, но этого она не стала говорить матери и отперла входную дверь молча. Мальчик сразу же устремился внутрь, к своим сокровищам, рассыпанным в кухне, временно превращенной в игровую комнату. Он был счастлив, что вновь очутился дома, но Мопса бесцеремонно переступила через него, оказавшись в помещении первой, и критически огляделась по сторонам.

Далее, вероятно, следовало ожидать неминуемого тягостного разговора о положении матери-одиночки и о том, что Джеймс растет без отца. Вот только насколько хватит такта у Мопсы потерпеть с таким разговором какое-то время, не омрачать и без того не очень радостную атмосферу встречи через много лет и знакомство с новым домом? Или, несмотря на все старания врачей и заметное улучшение ее психического состояния, в Мопсе по-прежнему таилось злобное неприятие всего выходящего за рамки ханжеских правил, характерное для провинциальной дамы среднего возраста, что и определяло ее поведение? Трудно было надеяться, что удастся избежать объяснений по поводу Эдварда, рассуждений о том, в какое невыгодное — если не выразиться резче — положение ставит Бенет не только себя, но и своего незаконнорожденного ребенка, чем чревата для нормального взросления мальчика жизнь без отца, в неполной семье.

Бенет, пожалуй, должна была испытывать облегчение, что ей придется иметь дело только с Мопсой и что отец не удостоил дочь визитом. Он пребывал еще в таком шоке от случившегося, что, кажется, не верил до сих пор в существование Джеймса.

В доме еще царил полный хаос. Коробки и ящики с кухонной утварью и посудой, картины в чехлах и пачки книг загромождали холл и коридор. Собираясь в аэропорт, Бенет терялась, за что взяться в первую очередь, и впопыхах оставляла все сделанным наполовину. Скорее всего, ей хотелось привести в порядок комнату, которую она отвела под свой кабинет и где соорудила книжные полки до потолка. Там на полу были свалены издания на шестнадцати языках ее первого и единственного романа — «Брачный узел», ставшего бестселлером и источником временного материального благополучия Бенет, что, в свою очередь, привело к покупке этого дома.

Только сюда, в эту комнату, не допускался Джеймс, чтобы он ненароком не принялся рыться в книгах и отрывать бумажные обложки.

И сейчас, по возвращении из аэропорта, Бенет поспешила запереть дверь кабинета на ключ. Но Джеймс повел себя не совсем так, как от него ожидалось. Он не набросился на книжки и не занялся новой игрушкой, от которой до поездки был в восторге. У ксилофона клавиши представляли все семь цветов радуги, а добавочная восьмая сияла, как золото. Вместо этого Джеймс тихонько взобрался на плетеный стульчик и сидел там молча, засунув в рот пальчик. У малыша опять потекло из носа, а когда Бенет взяла сына на руки, то услышала хрипы у него в груди.

Это было не просто тяжелое дыхание. Хрипы доносились откуда-то из глубины хрупкого детского тельца. В кухне, расположенной в цокольном этаже, было уютно и тепло, сюда заглядывало

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *