Дракон мелового периода — страница 97
Тема
ничем не лучше ее. Знаешь, как противно, когда человек считает себя лучше всех и постоянно демонстрирует это окружающим…
— Я ничего не демонстрировала! — возмутилась я. — Что за бред?!
— А Макса кто мучил?
— Да он сам себя мучил! При чем тут вообще Макс?
Маринка сердито сверкнула на меня глазами:
— Ты с ним обращалась, как с мальчиком на побегушках. А последнее время и со мной так же. Распоряжалась, приказывала — туда идем, туда не идем!
— Но я же…
Я хотела сказать: «Я же и правда лучше тебя знаю, что делать», — но вовремя прикусила язык. Даже если это и правда, то высказать ее Маринке — только еще раз обидеть ее. Но какого бреда она нагородила обо мне! Я, оказывается, зазналась…
— Я же хотела, чтобы нам было весело, — уныло закончила я.
— Странные у тебя понятия о веселье, — свысока сказала Маринка.
— Странные, — согласилась я и вдруг поняла, что совершенно не хочу рассказывать Маринке о летних приключениях. Что толку говорить обо всем том, что казалось таким страшным и чудесным: о глюках и опасностях серого мира, о таинственной Книге Корина и свихнувшемся на ее почве Джефе, о многократно превращенной Эзергили, старом интригане Хохланде, обо всем прочем, если в ответ пожмут плечами и посмотрят, как на чокнутую. «Мы с ней совсем разные, — подумала я, глядя на Маринку. — Как будто из разных биологических видов. Ей совершенно неинтересно то, что интересно мне. А мне смертельно скучно то, что интересно ей. Поэтому нам никогда не понять друг друга. Что же с этим делать? Ведь раньше все было не так!»
— А помнишь, как мы в пятом классе духов вызывали? — вспомнила вдруг я.
Маринка посмотрела на меня удивленно, а потом вдруг засмеялась:
— В ванной? А как же! Ты тогда сказала, что надо сидеть тихо, и мы услышим голоса мертвецов. Мы притаились, и вдруг в вентиляции ветер как завоет!
— Откуда ты знаешь, что ветер? — из вредности спросила я.
— А кто — мертвецы, что ли?
— Почему бы и нет? Ты не веришь в духов?
— Нет, конечно!
— А как же… Князь Тишины?
— Кто-кто?
— Ну, помнишь, зимой… ко мне являлся такой синий… Знаешь, кто это оказался?
— Да хватит выдумывать — его же не существует, — огорошила меня Маринка.
— Но ты же сама угадала, что это Тлалок!
— Я тогда просто прикалывалась. Подыграть тебе хотела.
Я попыталась представить себе, что никакого Князя Тишины не существует, и не смогла. Проще было вообразить, что не существует Маринки, этого мира и меня самой.
— Он был, — упрямо пробормотала я. — А я его отпустила на волю. Можешь верить или не верить, но он был. Я сама его видела и говорила с ним…
— Ну, не знаю, — сказала Маринка. — Со мной тоже иногда случалось нечто подобное. Бывало, сидишь, и вдруг внезапно такой страх накатит, абсолютно беспричинно, иррационально… Кажется, стоит оглянуться — а за спиной такое! И ощущение черной бездны где-то рядом. Как будто из нее что-то вылезает и к тебе подкрадывается…
— Так оно и есть, — пробормотала я. — Истинная правда.
— А потом, слава Богу, прошло, — продолжала Маринка, как будто не расслышав мои слова. — Наверно, просто был такой переходный период.
Я в ответ только фыркнула. Так обычно реагировала сама Маринка, когда я начинала грузить ее всякими призраками и чудесами.
Мы прогулочным шагом брели вдоль ларьков, время от времени останавливаясь, чтобы взглянуть на диски. Вспомнив о деле, я свернула к цветочным ларькам. Там я долго искала то, что мне было нужно — розы того редкого, душистого сорта, с опаленными лепестками, который приглянулся мне первого июня. Я купила одну. Она оказалась на удивление недорогой.
— Неохотно берут, из-за этой траурной каймы, — пояснила мне продавщица. — Одно хорошо — кладбище через дорогу…
— Мне не на кладбище, — сказала я. — Скорее наоборот.
— Жуткая розочка, — прокомментировала Маринка, когда мы отошли от ларька. — Зачем она тебе?
— Это «Аленький цветочек».
— Не поняла?
— Реалистам на лето дали задание. Создать аленький цветочек, краше которого нет на свете. Вот я первого сентября эту розу Антонине и сдам.
— И ты думаешь, что прокатит? — Маринка скептически посмотрела на траурную розу. — Ну и халявщица. Ты чего, творить разучилась? Антонина же тебя выгонит из мастерской поганой метлой.
— Не выгонит, — спокойно сказала я, не вдаваясь в подробности.
— Ну-ну, мечтать не вредно.
Маринка пренебрежительно наморщила нос. Мой авторитет в ее глазах явно упал. Я бы ей рассказала, что задумала, но она не поймет, а если и поймет, то не поверит.
Маринка ушла, но я продолжала мысленно с ней разговаривать, благо теперь она не могла ни перебить меня, ни сказать «все это фигня», а все-таки хотелось выговориться. Я села на гранитный куб недалеко от входа в метро. Мимо валил народ, и никто не обращал на меня внимания.
— Первого сентября я покажу Антонине и всему нашему начальству один фокус, — мысленно рассказывала я Маринке, вертя в руках розу. — В самой большой аудитории — наверно, в зале у живописцев — соберутся человек пятьдесят материалистов. Все будут жаться у стенок, а в середине Антонина как всегда расставит прямо на полу летние работы — целое поле аленьких цветочков, — и будет молча прохаживаться среди них, всем видом выражая скуку и отвращение. И Николаич обязательно придет со всем педсоветом — как же они такое зрелище пропустят? Потом Антонина в гробовой тишине скажет речь. Что-нибудь насчет того, что все лето мы пробездельничали, и результаты нашей деградации налицо, и что мы ее разочаровали, и что как педагог при виде наших работ она чувствует: ее жизнь не удалась. Но эту речь все пропустят мимо ушей, потому что, как говорится, «собака лает — ветер носит». А потом начнется разбор непосредственно работ. Сначала Антонина купно обзовет плоды нашего творчества «коллекцией мутантов», «паноптикумом», или еще как-нибудь. Потом заклеймит «типичные» произведения, то есть те, в которых нечего ни хвалить, ни ругать. Их будет большинство. Вдрызг раскритикует на первый взгляд превосходную работу какой-нибудь общепризнанной отличницы, доведя ее до слез и истерики прямо в зале. Похвалит какую-нибудь совершенно невзрачную работу за «креативность мышления», но тут же распнет ее автора за неумение воплотить мысли в жизнь и загубленную идею. А на закуску оставит меня. До самого конца не взглянет на мою розу, и вдруг, как будто споткнувшись, остановится, посмотрит под ноги и брезгливо спросит; «А это как сюда попало?» Или буркнет: «Уберите мусор из аудитории». Уж не знаю, что она выдумает. Я встану и сдержанно, с достоинством
Перейти
на страницу