День Ангела — страница 95

Тема

бывает таких жестоких розыгрышей.

Она пискнула, когда Никита грубо схватил ее за плечи и повернул лицом к свету, что падал из приоткрытой двери. Глупый капюшон закрывал лицо до подбородка, глупые мочалистые кудряшки свисали с капюшона. Не бывает чудес, бывают глупые розыгрыши. И если не хочешь выглядеть идиотом из идиотов… Наказывать надобно делателей этаких чудес. Что она трясется там, под капюшоном? Боится, что ли? А не надо было…

И Никита, решившись, сорвал с нее капюшон, готовый немедленно отомстить за свою исповедь, если… Если он и сейчас ошибался.

Аня вовсю смеялась, а вовсе не тряслась от страха.

— Я думала, ты меня сейчас убьешь, — смеялась она.

— Скорее всего, — хмуро сказал Никита и прижался губами к ее переносице, провел по бровям, зарылся в душистые волосы, отыскал ушко, замер в ямке под скулой. Аня качнулась назад, обняла и подставила губы.

…И метель, метель, волшебная многоцветная метель унесла их далеко и надолго.

Эпилог

В чьей душе любовь жива,

Смерть того унесть не может;

Вяжет Вечер кружева

Тем, чье сердце Утро гложет!

Час пробьет — и подытожит

Жизнь, мелькнувшую едва;

Смелый — сам себе поможет:

Воля неба такова!

Поздний январский рассвет чуть серебрился над городом. Праздник угомонился, разбросав останки бенгальских огней и сгоревших ракет, спутав длинные разноцветные локоны серпантина, насорив конфетти, обрывками фольги и елочной хвоей. Метель улеглась до следующей сказки, а над заледеневшей Невой клубился густой морозный пар. Под самым небом на высокой колонне заснеженный ангел поднимал благословляющую длань.

И ко времени всем, почти всем дышащим была ниспослана благодатная дрема, чтобы праздник, волшебный праздник, утомив и вымотав, не обернулся к рассвету своей противоположностью.

Очень немногие бодрствовали на рассвете. На самой верхотуре старого петербургского дома на Васильевском острове, на подгнившей и местами обвалившейся деревянной галерее, что опоясывала изнутри башенку странного голландско-мавританского стиля, стоял маленький человек в просторной меховой куртке и острыми глазами молодого кота смотрел вдаль, ибо с башенки открывался широкий обзор до самой Невы, а если обернуться, виден был и Тучков мост, что ведет через Малую Неву на Петроградскую сторону.

По набережной в клубах пара катились сорванные ночной метелью связки воздушных шаров. Поддавая шарики копытами, шли рядом две лошадки, посеребренные инеем. Одна лошадка несла белого ангела с перекошенными и обвисшими крылышками, в теплой вязаной шапочке, длинном шарфе и толстых варежках; под балахоном ангела бугрился огромный свитер явно с чужого плеча. Другой лошадкой правил рыцарь в изрядно помятых серебряных доспехах, а у седла болтался и шуршал фольгою шлем, похожий на ведро с решеточкой. Рыцарь кутался в клетчатый плащ, более напоминавший плед из гостиной Авроры Францевны, рыцарь мерз и дышал для тепла в высокий воротник свитера, но на щеках, носу и ушах рыцаря уже появились подозрительно белые пятна, а короткие волосы торчали заиндевевшими иголками.

— Никита, да ты щеки отморозил, и уши, и нос! Дай разотру! — вскричал заботливый ангел, который тоже, однако, дрожал на морозе.

— Какая проза, — пробормотал рыцарь, подставил лицо шерстяным варежкам и прикрыл глаза. — Больно же, Анька!

— Больно? Неужели? — старалась Аня и вдобавок дышала на щеки и уши Никиты. А лошадка, почувствовав, что поводья отпустили, вопросительно косила глазом: что бы это значило? Можно погреться рысью?

— Вот именно, больно. И держи лошадь. У нее глаз хитрый, — сказал Никита, уворачиваясь от жесткой шерсти.

— Мы с тобой не доедем до Ледяного Дома или доедем и станем тамошними обитателями, экспонатами.

— А и пусть не доедем. В другой раз. А сейчас лучше домой, греться. Или предпочитаешь заледенеть, ангелочек?

— А куда… домой? — тихо пискнула Аня, избегая глядеть на Никиту, и задрожала еще пуще, хотя, казалось, куда же еще. — К нам на Третью линию?

— К нам на Зверинскую, — усмехнулся Никита. — Ты, помнится, велела мне там жить, когда уходила. Вот я и жил, как было велено, и ждал. Только, извини, в холодильнике пусто.

— Как обычно. Все как обычно, — восхитилась Аня. — Только Эм-Си я потеряла. Все рулоны дома перевертела — только старые календари, а ее нет. Исчезла. Ладно, как-нибудь без нее.

— Пора бы без нее. Она теперь будет вживе наставлять Вову. И возьмет его в свою группу, вот увидишь.

— А что повесим над холодильником?

— Попросим Татьяну всех сфотографировать и закажем календарь этого года. Как тебе?

— Угу. А лошадки?

— Отпустим. Они сами дойдут назад.

…Франц Гофман опустил взгляд. Лошадки без седоков неспешной тряской рысью возвращались по Тучкову мосту на Васильевский остров, в свою конюшню к садику Академии художеств. Франц поднял плечи, сжал крепкие кулачки в карманах куртки, вздрогнул и обернулся. Рядом с ним, неслышно подобравшись, стояла фея уснувшего праздника, в полосатых мехах поверх изумрудно-зеленого платья.

— Вот ты где, Франц, — сказала она. — Опять что-то замышляешь?

— Пока нет, — смял Франц морщинки у глаз.

— Ты подозрительно кроток, любимый, — со значением покачала головой фрау Сабина. — Поэтому разреши тебе не поверить.

— Я всего лишь мечтаю. Мечтаю обустроить чердак и вот эту башенку, — признался Франц Михайлович.

— Все тебе мало, — нежно улыбнулась Сабина. — Ты необыкновенно деятелен, герр Гофман.

— Я, Сабина, родился на этом чердаке, только и всего, — объяснил Франц. — Прямо под этой башенкой. Ты забыла?

— Знаешь… За делами, за круговертью… Как-то в голову не пришло. И потом, читать, домысливать — это одно, а…

— А видеть, слышать, ощущать — это совсем другое, — закончил за нее Франц. — Ты права.

— По-моему, ты не в настроении, Франц, — расстроилась Сабина. — Все окончено, да? Ты разочарован?

— Окончено, да. Но разочарован ли я? Мы с тобой уже перебросились парой фраз по этому поводу. И не скажу, что я разочарован. Просто, как я уже говорил и повторяю, роман окончен. Завершен всеобщим праздником. Праздник — это финал, граница, которую герои романа не имеют права переступать. А они, видишь ли, переступают, негодники. У всех у них свои намерения, и как тут их удержишь под одною крышей! Посмотри-ка туда! Видишь, две лошадки без седоков возвращаются в конюшню. Что ты думаешь? Это моя падчерица и племянник улизнули на лошадках в свою продуваемую сквозняками каморку под крышей. И теперь наедине самозабвенно празднуют возвращение своей любви. Что ты думаешь? Что братец мой Олег и моя бывшая жена надолго задержатся в нашем доме? Нет, они построят свой и будут лишь навещать родителей и нас с тобою. А братец мой Вадим и прекрасная Инес? Пока они неприкаянны, то да, вполне возможно и поживут у нас под крылышком. Но потом? Потом окрепнут и уединятся. А племянник мой

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *