Чиста Английское убийство — страница 43
Тема
-- Забавная идея, -- кивает Уолсингем. -- Остался, правда, сущий пустяк: отыскать в Англии никому не известного поэта, хоть отдаленно сопоставимого с Марло.
-- Том, -- подает вдруг голос Одри, -- тот парень, с которым Кит работал над "Генрихом Шестым"... Он рассказывал.
-- Уилл Шакспер? Хм... А ведь и правда: Кит ругал его последними словами -- а это среди поэтов дорогого стоит!
-- Шакспер? -- разочарованно откликается Сесил. -- Никогда о таком не слыхал...
-- Так нам такой и нужен: молодой, талантливый, нераскрученный... находящийся под творческим влиянием Марло... Вряд ли для этой цели сгодится Грин или кто-то вроде.
-- Значит, берем мы этого самого Шакспера, -- ухмыляется Сесил, -- подсобляем ему приподняться на первых порах, а сами исподволь убеждаем всех вокруг, будто за него пишет Несравненный Кит... Интересно, много ли найдется читателей, способных поверить в такую конспирологическую бредятину?
-- А "всех вокруг" убеждать вовсе и не надо, -- откликается "Человек, решающий проблемы". -- "Способный поверить в это читатель" нам необходим ровно один; при том, что он, этот читатель, и сам хотел бы в это верить.
При этих словах все взгляды устремляются на Одри.
-- Вы просто конченные психи, -- безнадежно вздыхает любимая фрейлина Ее Величества.
-- Боюсь, что во всех иных вариантах мы -- покойники...
Уолсингем (разливая коньяк по стаканам):
-- Ну так как, леди и джентльмены -- "Марло умер -- да здравствует Марло"? Чокаясь или не чокаясь?
Четыре стакана в некотором сомнении зависают над столом, и поверх них загорается:
THE END
Сцена после титров ( post-credits scene )
Звук дверного колокольчика. Человек (на протяжении всей сцены его видно лишь со спины) открывает дверь. На пороге -- почтальон, протягивающий ему облепленный марками конверт:
-- Мистер Шекспир? Вам заказное -- с Континента, из Богемии. Распишитесь, пожалуйста.
Человек -- в кабинете; на его рабочем столе -- творческий бардак: исчерканные листы черновиков, изрядная стопка перебеленного, пара раскрытых фолиантов-справочников, пивная кружка с запасом гусиных перьев. Некоторое время он разглядывает невскрытое еще письмо, потом бросает взгляд на украшающий бюро небольшой дагеротип -- всем нынче известный "Портрет незнакомца" (которому, разумеется, приданы некоторые черты Ди Каприо) и вновь возвращается к конверту.
Оказывается, его вниманием завладели разноцветные марки (крупный план): их целая серия -- разные модели парусников. Великая морская держава...
Вместо послесловия
Чудесная Анна Н. Оуэн из университета Нового Южного Уэльса, консультируя меня по ходу написания этого текста, вложила в него столько своего "чистого боевого времени", что это далеко выходит за рамки называемого обычно "консультативной помощью". Мне остается надеяться, что время то было потрачено ей не впустую, и что в своем повествовании я не сильно погрешил против духа (о букве, понятно, речи нет) Елизаветинской эпохи, которую, вслед за Анной, причисляю к цвейговским "Звездным часам человечества":
Родина драконов
Это было время, когда адмирал пиратской эскадры мог отвернуться от горящего испанского фрегата и бросить людям на мостике: " Sic transit gloria mundi ". Это было время, когда Ее Величество могла шугануть неугодившую фрейлину девятибальным матросским матом. Окружающие поняли бы обоих.
Во время боя с Непобедимой Армадой, когда маленький легкий кораблик Хоукинса несся по гребню волны, а испанский флагман провисал у ее подножья, Хоукинс перегнулся через борт и, углядев на палубе "испанца" командующего вторжением герцога Медину-Cидонию, прокричал ему в лицо на языке древних римлян всю его родословную -- так, как Хоукинс ее себе представлял. Хоукинс был слабоват в испанском. Герцог вряд ли смог бы оценить соль обращения, будь оно сделано по-английски. А вот прекрасной латынью они владели оба.
Те, кто пустил ко дну Непобедимую Армаду, очень любили говорить и действовать красиво. Превращали судьбу в спектакль. Обогащали классику личным опытом. C Господом Богом находились в сложных отношениях. Человек, стоящий у руля, кивком или мановением руки определяющий судьбу другого человека, корабля или государства, может, конечно, считать себя орудием Господним -- если ему требуются оправдания. В оправданиях эти люди, как правило, не нуждались.
В Англии того времени, как в театре, можно было все. Можно было взлететь к потолку -- надо было только придумать крылья. Можно было делать политику -- неудачники поднимались на эшафот, победители -- на ступеньку ближе к трону. Можно было выйти в море -- неудачники горели и тонули, победители делались адмиралами. Можно было писать стихи -- неудачники тонули в Лете, победители становились Cпенсерами и Марло, в крайнем случае, Шекспирами. Посмертная слава гарантировалась ударом кинжала в глаз.
Приехавший в Лондон вскоре после мятежа Эссекса французский посол мсье де Морней в некотором недоумении отписывал своему повелителю, что реакция английского общества совершенно однозначна: "Боже, какой олух! Ну кто так устраивает мятеж...", и что некоторые вельможи, в приватной, естественно, беседе, добавляли: "Если бы за это дело взялся я, все кончилось бы совершенно иначе", что ни в коей мере не означало нелояльности по отношению к Ее Величеству. В любой другой стране разгромленный мятежник хотя бы на некоторое время становился местным воплощением дьявола. В Англии он был просто разгромленным мятежником, ну еще дураком... иногда.
А еще был город Лондон, сырой серый каменный город, где на улице трудно разминуться двоим, а воздух по цвету и вкусу напоминает знаменитое имбирное пиво. Этот город так легко оставить за спиной, чтобы уплыть в Южные моря, очередную интригу, стихи или науку, чтобы вернуться и вдохнуть еще раз воздух цвета и вкуса имбирного пива.
Это время прошло. Англия перестала быть родиной драконов.
Фрэнсис Дрэйк, который тогда еще не был сэром, и тоже плохо знал испанский, на каких-то переговорах о выкупе переделал свою фамилию под испанскую фонетику так: "эль драко", что означало -- "дракон". Имя это стараниями сэра Фрэнсиса и его коллег стало сначала собственным, а потом снова нарицательным. Очень похоже на англичан: в гербе Cв. Георгий, боевой клич: "Белый дракон!", и в случае неприятностей, свечку ставят обоим.
Еще десять лет назад в любом портовом кабаке можно было услышать песню о том, как старое корыто с гордым названием "Фалькон" вернулось в лондонский порт втроем -- вместе с испанским "купцом" и вздумавшим защищать "купца" фрегатом испанского королевского флота. Как сказал нищий лендлорду: "спускайте на меня вашу собаку, сэр, я ее съем". Эту песню больше не поют. Некогда безобидная, теперь она оскорбляет слишком многих. И дело тут не в авторе текста, который, во-первых, вполне благонадежен, а во-вторых, давно мертв, а в авторе факта, капитане старого корыта, который
Перейти
на страницу