Быков о Пелевине. Путь вниз. Лекция первая — страница 8
Тема
«Цукербринов» тоже чувство неловкости, потому что там использован любимый пелевинский прием, – он и путинский, кстати говоря, – это когда ты делаешь гадость и открыто об этом говоришь. И получается, что как бы уже и хорошо.
Когда ты пишешь матрицу и все время добавляешь: «Это было уже в матрице». Совсем как Путин в своем сегодняшнем выступлении: «Такое ощущение, что я должен просто иногда улыбаться, а иногда хмурить бровь, как бы говоря, что мы не уступим». Замечательное самоописание! Жаль только, что он вот так хочет понравиться именно западным инвесторам, потому что от западных инвесторов что-то зависит, а нам нравиться уже не обязательно, от нас не зависит ничего.
Вот и Пелевин – такое было ощущение, что он расхотел нравиться читателю. А просто так бросал ему через плечо какие-то объедки. Но в последнем тексте появилась прежняя нотка печального добра. Потому что по природе своей Пелевин хорош. И он настолько откровенный, настолько понятный писатель… Мне, например, подробности его личной жизни совершенно не интересны. Я из «Синего фонаря» знаю про него все.
3 Пелевин, наверное, самый современный писатель, которого вы включили в цикл лекций. Что явилось толчком?
Почему? Не самый современный…
Толчком явился его новый роман. Беда в том, что у нас нет сегодня сколько-нибудь серьезного издания, кроме, может быть, «Новой газеты», где я мог бы на этот роман откликнуться критической рецензией.
Такая рецензия не может быть короткой. Это долгий разговор. Поэтому, не желая писать в малочитаемые толстые журналы, я решил откликнуться вот таким вот образом. Это моя устная рецензия на свежего Пелевина.
И вообще все идет к тому, что самые тонкие и сложные формы литературы, поэзия и критика, перейдут в устную форму. И будут осуществляться вот так. В этом смысле поэт Гугин выработал совершенно правильную стратегию.
4. Так как вы современники с Пелевиным, что бы он, стоя на этой сцене, сказал бы о писателе Быкове?
Я думаю, он бы отозвался в своей манере, сдержанно и округло как-то. Сказал бы что-нибудь уважительно-обидное. Но я знаю, что при этом мы с ним к друг другу относимся хорошо. Мы знакомы. Мы никогда из этого тайны никакой не делали. Но хвастаться личным знакомством с Пелевиным мне совершенно не интересно. Неизвестно вообще, существует ли Пелевин. А тут еще мы хвастаемся, что мы с ним знакомы, это все равно что Малыш хвастается, что он знаком с Карлсоном, но Карлсона никто никогда не видел.
Знаете, когда на крупных конгрессах фантастов, например, на «Страннике», награждали пелевинские тексты, Пелевин никогда не приезжал, но все разбитые бутылки и весь мусор всегда списывали на него. (смех в зале) Говорили: «Это тут Пелевин вчера буянил» – «А где Пелевин?» – «Не знаю, он получил награду и уехал».
Так что он превратился со временем в почти мифологическую фигуру.
5. У меня два вопроса про последний роман. Там был пассаж про новую литературу, и Пелевин говорил как раз, что это будут книги про читателя. И интересно, что у Вас вышла именно такая книга.
Слава богу, я успел с «Кварталом. Я знал, что он это напишет. Ну у него немножко иначе. У него там нет мысли, что это будут книги руководств. Но что читатель становится главным героем, он отследил. Думаю, независимо от «Квартала». Хотя в том, что он прочел «Квартал», я почти убежден. Он, конечно, понял все правильно.
6. У меня сложилось мнение, что в последних романах Пелевина, начиная с «Empire V», » и заканчивая последним, в них он очень активно занимается поиском Бога. И «Любовь к трем Цукербринам» мне показалась аллюзией на Троицу. Как вам кажется, насколько она была удачной?
Не на Троицу, а на «Матрицу». Да нет, ничего подобного. Насчет Бога он абсолютно, по-моему, разобрался. Со слоганом «Солидный Господь для солидных господ», гениальным слоганом из «Generation P».
Мне кажется, что отношение Пелевина к Богу – это тоже очень диверсифицированная, очень сложная тема. БГ когда-то очень хорошо сказал: «Бог – это самое лучшее, что вы можете себе представить».
Мне кажется, у Виктора Олеговича более сложное отношение к этой теме. И для него Бог – это как раз то, что он не может себе представить принципиально. Вот в этом его интерес. Я не знаю, есть ли вообще Бог в пелевинском мире.
7. Кстати, в «Матрице» была Троица.
Я помню, спасибо. Так звали там героиню. Это пришло из известного фильма «Меня все еще зовут». «Матрица» же это мир тотального постмодерна.
Я думаю, что «Любовь к трем Цукербринам» не имеет к этому никакого отношения. И вот я сейчас скажу самую главную вещь на сегодня: легко было бы предположить, что Бог для Пелевина – это избавление от всех иллюзий, но мне кажется, что как раз наоборот. Бог в его мире – это самая сложная иллюзия, к которой он даже не подступается, потому что корни ее где-то очень глубоко, их нельзя вырвать. Иллюзия столь сложная, что ее нельзя описать. Это та рука, которая преподносит огурец. Хорошо я запудрил мозги, но, поверьте, я действительно так думаю.
Бог – это не отказ от иллюзий, а самая сложная иллюзия. Потому что Бог – он через искусство постигается, а не через упрощение, не через отказ, не через рекламу, грубо говоря.
7 . Пелевин во многих своих шутках, образах, аллюзиях требует большого понимания контекста, нужно быть его современником, чтобы угадать вас, например, чтобы знать, о чем идет речь. Яркий пример – одна из лучших шуток «Generetion P» – реклама сигарет «Parlament». Мы знаем 93-й год, а кто-то же не узнает. Понятно, что он будет актуален для поколения 60-х, 70-х, 90-х, а вот через сорок лет он будет хорошим писателем? Потому что вся ткань его повествования требует быть его современником.
Во-первых, неизвестно, будет ли что-то через сорок лет. Во-вторых, канва пелевинских текстов не будет, конечно, считываться, но тем лучше, это будет загадочно. Вот квас «Никола» – будет непонятно, почему «Cola» под потенциальным запретом, почему квас «Никола» производит такое впечатление на героев, почему пейджер играет такую огромную роль в «Generation», почему наличие пейджера переводит героя в другой социальный слой. Но это делает книгу более загадочной, менее смешной, но более загадочной.
Я когда-то с Алексеем Ивановым спорил на эту тему. Я говорю: «Скажи, пожалуйста, зачем у тебя в “Сердце Пармы“ так много диалектизмов?» Он говорит: «Ну когда ты читаешь у Жюля Верна про все эти бизани, неужели ты понимаешь, о чем идет речь? Нет. просто загадочно. А когда ты у меня читаешь
Перейти
на страницу