Акула пера в СССР — страница 67

Тема

– умереть не может, – хмыкнул я, и его бровь поползла вверх. – А еще вы забыли сказать, что это удар по престижу нашего райкома и по вам лично. Большакова ведь рекомендовали именно вы, верно?

Он шумно выдохнул, глядя на меня.

– И отчество Федорович у Василия нашего не случайно. Уж не знаю, в чем там дело, но он как минимум ваш близкий родственник, а как максимум – сын! И сынок ваш оказался откровенным гидосником, да? Сами не ожидали, что заиграется мальчик. Трупы обворовывать – это вообще за гранью понимания…

Вот тут он кинулся ко мне, сжав кулаки и обегая стол по кругу с явным намерением стереть меня в порошок. Я, похоже, попал в самую точку – Большаков был его незаконнорожденным сыном! Ну, чисто – Болливуд!

– Еще хоть слово о Васе – тебя самого закопают там же, слышишь, урод!

Я, не вставая с места, пнул ногой стул ему навстречу, он споткнулся и едва удержался, чтобы не обрушиться на пол.

Это дало мне время, чтобы вскочить:

– А самому не противно, Федор Ипполитович? Сыночка приструнить не хотите? Может, лучше его, а не меня – в Петропавловск-Камчатский, от греха подальше?

– Я тебя приструню, сволочь, я тебя так приструню…

– Только дайте повод, Федор Ипполитович, и я разобью вам лицо, честное индейское слово! Так что, сыночка-то в чувство приведете?

– Я с Васей своим сам разберусь, Белозор. А тебе вот что скажу, – он шумно дышал, восстанавливая дыхание и замерев напротив меня как бык перед рывком вперед, – если завтра же ты не напишешь опровержение и публично не извинишься в газете, не подашь заявление на увольнение, так и знай – тебе здесь не жить. Я могу быть страшным врагом…

– Я тоже, Федор Ипполитович, – наконец я высунул руку из кармана и поставил на стол мою прелесть – микрокассетный «Sony» М101, который исправно мотал пленку, записывая на нее излияния первого секретаря райкома.

Непуганый тут народ, непривычный к микронаушникам, вездесущим камерам и другим системам фиксации. Не фильтруют они базар при личных беседах. Думают, раз две двери и приемная отделяют нас от чужих ушей, то можно и языком трепать… А карманные диктофоны, небось, только в фильме «Семнадцать мгновений весны» у Штирлица видали…

– Ах ты, сука! – он всё-таки кинулся ко мне, но я перехватил его, вывернулся и швырнул классически, через плечо на его собственный письменный стол.

Карандаши, бумажки, пресс-папье и какие-то многочисленные блокнотики феерично разлетелись в разные стороны.

– …я-я-я-ять… – простонал Сазанец.

Честно говоря, мне было даже стыдно. Всё-таки старший человек, представитель власти… Но в первую очередь – огромный, сильный мужик, который хотел меня прибить! Давать ему поблажку – это рисковать жизнью, здоровьем, будущим, и не только своим.

Партиец на удивление быстро пришел в себя, встал ногами на пол, распрямился, отдуваясь, поправил кресло, подвинул его к столу и сел:

– Садись, Белозор. И выключи уже свою аппаратуру. Я понял – ты зубастый сукин сын.

Ни хрена себе разительные перемены! Хотя чему удивляться? Я такое еще в школе видал. Пока не встретишь хулигана кулаками, никакого толку разговаривать с ним нет. Даже если он одержит верх, но получит пару ударов по ребрам или в челюсть – запомнит, осознает. И начнет говорить на равных. Странно видеть замашки шпаны у первого секретаря райкома партии? Хе-хе! Сазанец – наш, дубровицкий. Кровь от крови и плоть от плоти…

Я демонстративно нажал на кнопку «СТОП» и выжидающе поглядел на него.

– Чего ты хочешь? Мне нужно, чтобы всё, что произошло тут, осталось между нами, и ты уничтожил запись. И «товарищ Б.» никогда не превратился в Василия Федоровича Большакова. Хочешь денег? Жилье? Должность? Протекцию для перевода в Минск?

– Большаков должен убраться из Дубровицы к чертовой матери. И его упыри – тоже. Можете вообще их Привалову сдать, свалить всё на них, мне плевать. Это понятно?

Он кивнул хмуро.

– Кассету я уничтожать не буду, это точно. А если я сейчас выйду из здания и меня, например, собьет машина, то в тайнике лежит запись с кладбища, где голос Василия опознает даже младенец. А разговаривают они там на такие темы, что блевать тянет, поверьте… – Конечно, я блефовал! Хреново там всё было слышно, только ветер шипел в микрофоне. Но откуда ему знать об этом? – В общем, Привалову на стол ее положат буквально вечером. И на Малиновского отнесут копию.

– Ладно, ладно! Чего хочешь?

– Дома будете в яркие цвета красить, – подмигнул я, – Панельные многоэтажки, которые сейчас в центре строят. Никакой серости: оранжевый, розовый, желтый, салатовый… Тепленькие цвета, все фасады.

– Что ты несешь, Белозор?

– Что слышали. Девятиэтажки, а потом и хрущевки, и дом культуры, и школы… Чтобы я всего этого бетонно-кирпичного убожества в глаза не видел. Всё – в теплые, приятные глазу цвета, в течение одного-двух лет. Вон, в художественную школу обратитесь, вам посоветуют…

– Но финансирование…

– Да насрать мне, товарищ Сазанец, верите? А если нужна будет моральная поддержка, я вам всё это красиво распишу и обосную. Хотите печатными, хотите – прописью, на трех листах. Будет чем отбрехиваться от обкома и на горсовет давить. Не стесняйтесь, обращайтесь… – Я встал со стула, сунул в карман диктофон и пошел к двери.

– Ну, ты и чудила, Белозор. Ну, ты и чудила! – повторял он, сверля своим бычьим взглядом мне спину.

– И вам всего хорошего, было приятно пообщаться!

Честно – мне хотелось засвистеть что-нибудь фривольное, так прекрасно было на душе. Но свистеть в райкоме? Фу, моветон!

Глава 28, которая и не глава вовсе, а эпилог

Ну, вот оно и случилось. Я стоял у Таси за спиной и смотрел, как она укладывает в багажник «Волги» чемоданы с вещами. В правой руке я держал пышный букет красных роз, левая сжимала в кармане коробочку с колечком из ювелирного магазина «Алмаз». Толку теперь от этого колечка-то? А вот розы всё равно подарю, пусть и завянут они в дороге.

– Гера! Напугал… Ну вот, – она вздохнула и вдруг прижалась ко мне. – А я думала трусливо сбежать и оставить записку. Теперь придется смущаться, говорить прерывающимся голосом и плакать. Эх… А розы какие – красота! Это мне?

– Нет, Пантелевне! – грустно улыбнулся я, – Конечно, тебе. Если не хочешь – можешь ничего не говорить. Оно ведь понятно. Твоя жизнь – там, моя – здесь. Я слишком сильно тебя уважаю, чтобы думать, что ради какого-то провинциального мужика ты бросишь мечту всей своей жизни…

– Ты – не какой-то мужик, Гера, – она

Перейти
на страницу

Оставить отзыв

Обязательные поля помечены *

Выберите оценку: *